Совершенно бесшумно из-за угла выстрелили лучи приближающихся фар, и Сергей едва успел упасть на газон. Мимо, чуть побулькивая клапанами, проползла патрульная полицейская машина. Поэтому-то так и чисто — потому что следят. И днем, и ночью. Странная же психология у потомков преступников и сектантов: бежали, вроде как, за свободой, а потом совершенно свободно выстроили сами для себя все те же тюремные отношения: стукачество, стукачество. А, может, как раз ничего странного: инстинкт выживания бесхребетных людей, физиологически нуждающихся в постоянном внешнем надзорном каркасе. Отсюда, наверное, так легко в это общество добровольных взаимных тюремщиков вписываются потомки рабов из Африки. И саранча из Азии. А вот вольные Чингачгуки и гордые Зоркие Соколы вымерли. Вовсе, наверное, не от гриппа.
Сергей прямо травке отошел подальше от асфальта, поднял голову: там, высоко-высоко под неощутимым внизу ветерком бумажно шелестели растрепанные листья. Вообще, местные пальмы очень походили на воткнутые в землю рукоятками огромные дворницкие метлы. Длиннющая шершаво-волокнистая палка и лохматый пучок условной зелени на самом конце. В детстве все как-то не так представлялось. В сибирском детстве.
Часам к четырем луна укатилась к горизонту, город стал затихать, темнеть, и звезды развернулись во всю мочь. Каждая звезда светилась отдельно и свободно играла в собственном сиянии, а величина, величина! Оказывается тут Вселенная совсем близко, — ну да, экватор отдаленнее от центра, выше, это же полюса Земли приплюснуты. Так, еще одно открытие на берегу Муссонного залива. Близко, ох, близко… А если попробовать? Он, отошел на середину выстриженной поляны, раскинул руки и начал вращаться. Сначала медленно. Потом быстрее, быстрее. Нет. Ничего не происходило. Не та земля, не то небо. Подождал, пока выправится дыхание и сел спиной к пальме. Под ногой оказалось что-то непонятное. Банан! Надо же, чей-то забытый, и совершенно целый, закупоренный банан. Как он его не раздавил? Очень даже вкусный.
Максим Горький не верил своей бабке, что звезды — это свечи, зажигаемые ангелами. И правильно делал, что не верил: один только квадратный сантиметр солнца светит как пять тысяч свечей. А сколько звезд на небе? То есть, сколько их видит человек? Простой, маленький человек, один из четырех миллиардов. Одна, две, четыре, восемь… От отдельных бусинок вдоль горизонта к сплошному серебристо дышащему покрывалу Млечного пути, чуть смятой лентой покрывшей зенит. Звезды, звезды, звезды. И каждая мир. Мир из солнца и планет, спутников и астероидов, метеорных потоков, комет и просто облаков космической пыли. Почему-то ему никогда не верилось, что жизнь есть на Марсе или Венере. Нет, слишком близко, и… неинтересно. Любой корабль долетит, и наш, и их. И раз от них до сих пор не долетали, значит и нашим там делать нечего. Другой вопрос иные системы. Иные, но с такими же желтыми солнцами и голубыми землями. И белыми лунами. С удалением от наблюдателя сектор охвата разрастается стремительно, и так же стремительно увеличивается процент вероятности существования идентичных планетных образований. Но дело совсем не в этом. Дело в желании идеала. Человек, тот самый, один из четырех миллиардов, жаждет встретить не просто другого человека из других четырех миллиардов, а вот того самого, который несомненно лучше всех этих и тех миллиардов. И лучше этого человека тоже. Умнее, добрее, красивее… Что мы ждем от звезд? А ведь мы именно ждем! — Красоты, мудрости, любви… И тоскуем, тоскуем.
Когда-то и где-то, давным-давно и далеко-далеко… длинноволосый урод… Говорил о мирах… Где ты, Татьяна?.. Татиана. Где я?..
Почти у самого, уже яснеющего предчувствием скорого восхода, горизонта, устало помаргивали красными бусинками габаритки далеких спящих яхт. Провести ночь у океана, под пальмой и с бананом в руке! Ну, все, на фиг! Пора кончать с такими сказочными глупостями. Полпятого. До дома номер 1908 отсюда десять километров. Два часа пеху. Негритянские хулиганы, поди, уже все спят, толстожопые полицейские, как и наши толстопузые менты, в такое время тоже кимарят. Теперь нужно только шагать, быстро и не оглядываясь, чтобы войти в закрытую пока дверь до всеобщего семичасового пробуждения.
