Проснулся от почти тишины и почти тени. Все, похоже, что прибыли. Он мучительно слушал, как из тамбура выпрыгивали последние пассажиры, но сил открыть глаза и, тем более, привстать не было никаких. Муть каких-то, еще не до конца пережитых событий все еще плескалась внутри, удерживая обещанием вот-вот все объяснить, но снаружи появился новый раздражитель. Вонь. Луковица, что ли, сгнила? Сергей потянул ноздрями и поднял веки. Прямо на него с места, где раньше сидели тетки-дачницы, в упор смотрел бомж. Из-под вязаной шапочки, с перекошенного флюсом и перепоями небритого лица прямо в Сергея упирались блекло-голубые, почти белые, гнойно-бессмысленные глаза. Полопавшаяся нижняя губа тряслась, черные, тоже оплывшие водянкой, пальцы сжимали засаленные планки перевязанного тряпьем костыля. Чего надо? Денег? На! Только спрыгнув на перрон, сам себе удивился: а чего так забилось сердце? Спросонья почудилось, что он уже встречал эти белесые, без блеска, зенки-пуговицы. Нет, не почудилось. Точно встречал. Где? Когда? А, может быть, так: кем?
«…что это был за сон?.. Мне исполнилось семь лет, я уже заканчивал второй класс, когда он приключился — тот самый сон. Мы только что получили двухкомнатную квартирку в новейшем, и по тем временам вызывавшем острую зависть, одном из самых первых панельных домов. С балконом, хоть и на первом этаже. Это была почти окраина Академгородка, под окнами был только изгаженный строительным мусором двор, но дальше тянулись, тогда казалось, бескрайние, нетронутые сибирские леса.
Жил я тогда в проходной комнате со старой, безобразно оплывшей и больной, постоянно задыхающейся бабкой. Кажется, это был уже май месяц, и последние учебные занятия отнимали силы как никогда. Не хотелось даже бегать с ровней на пустыре за мячом, ни играть со старшими в „биту“ на копеечки, утаенные со сдачи в магазине. В голове с утра стоял туман, и если бы не приставучая маленькая сестренка, я бы так и мечтал все дни до ночи, тихо сидя в тупом оцепенении за столом, притворяясь, что делаю свои бесконечные уроки. Ночь… Ночь была не просто отдыхом, — детству достаточно пяти минут для этого, нет, — ночь была моим прибежищем, моей личной, свободной, настоящей жизнью. Без всех этих чуждо навязанных проблем аккуратного ношения одежды и обуви, полугодовалых „полевых“ родительских отсутствий, экономии на свете и иной занудной опеки вечно стонущей и сладострастно следящей за всеми моими ошибками бабки. И всего прочего, без чего не обходится ни один обычный день обычной семьи научных работников, таких советских-советских и ничего и никогда не слыхавших об неопознанных летающих объектах.
…Космический корабль, словно огромный ослепительный факел, косо входил в стремительно разраставшуюся картину Земли. Ужас пронизывал всех и все. Смерть приближалась слишком быстро, чтобы успеть приготовиться к ней. Я не понял, что произошло дальше — додумался лишь гораздо позднее, через много лет, но, похоже, мы (кто мы?) катапультировались: падение, тормозимое невидимым парашютом, замедлилось, сильно закачало ветром… Кто же был я? Не знаю до сих пор. Не знаю. Иногда во сне мы видим себя как бы со стороны, иногда — словно отражаемся в зеркале. Но, в любом случае, почти всегда можно точно сказать: какой ты, как одет, даже если этот твой облик не совсем совпадает с дневным. А тут я совершенно не представлял своего внешнего вида. Хотя — люди приняли меня за своего… Я видел лишь то, что было впереди: равнину, четко разрезанную на квадраты лесопосадками из молоденьких, серебрящихся изнанками листьев, тополей, высоко насыпанную гравийную полевую дорогу с пылящими, такими маленькими сверху автомобильчиками, и рожь. Рожь, уже золотую, зрелую, туго перевитую выцветшими на солнце васильками.
Такую рожь я видел потом, уже в августе 1984 года под Нижним Новгородом, когда гулял в ней в день перед тем самым знаменитым, убившим ее ураганом, безумной силой прошедшим по русскому Поволжью. Но в то воскресенье она еще стояла во всей своей неизъяснимо сильной, щедро урожайной красе, храня жреческую тишину каждым колосом, вознесенном к небу от благодарной земли. Пораженный этой тишиной, я был вынужден снять все одежды и стоять, стоять под густо палящим, покрывшим белыми вибрирующими лучами все небо, танцующим Солнцем, — чтобы снова ощутить себя тем маленьким, обнаженным неизвестно кем, в тот сон упавшим на это поле.
