…Что-то все же произошло непредвиденное: удар был слишком резок, и из расколотого челнока меня выбросило далеко вперед. Это, видимо и спасло меня от взрыва, высоким черным грибом через какие-то мгновения перекрывшим все прошлое. Но перед этим я услышал, успел услышать за спиной голоса так никогда мной и не видимых, но таких близких мне Тех, кого бы мог определить как Родителей. Это был не звук, это был сигнал, наполнявший и переполнявший череп повторяющимися волновыми приливами: „Ты помни, кто ты. Помни, кто ты. Ты пока один. Но придут новые. Ты узнаешь их. Если станет нужно, будет связь. Но только если ты сам этого захочешь. Помни, кто ты. Ты не одинок — будут новые. Если будет плохо, будет связь. Тебя примут люди, но ты помни — кто ты. Кто. Среди людей, усыновленный, ты помни: кто ты“…
Я лежал и смотрел в белесое голубое небо за перспективой прямо уходящих в него высоких рыжих стеблей, совсем близко в подрагивающем цветке василька делово и сердито копошилась пчела. Еще справа чуть-чуть виднелась насыпь дороги, и на ней пыльно затормозившая в пыль легковая машина с распахнутыми дверками. И все это было в полнейшей тишине, и лишь потом вдруг разом стали слышны звуки: вокруг зашелестела рожь, загудела пчела, зазвенело небо. И я услышал бегущий топот и шорох многих шагов, прерываемую сбитым дыханием перекличку. И надо мной со всех сторон склонились лица первых людей. Они говорили меж собой, и я понимал их: „Катастрофа…“, „Какой он маленький!“, „Он один…“, „Все погибли…“, „Какой он…“, „Я возьму его себе!“. Я понимал их, я понимал, что они жалеют меня, принимая за своего. Но я сам тогда еще не умел говорить… Женщина протянула ко мне руки…
Проснувшись, я некоторое время боялся пошевелиться, не в силах связать правду двух реальностей — той, только что увиденной, еще заполнявшей меня изнутри и совершенно ни на что не похожей, и внешней: так привычно расставленных по местам круглого стола под скатертью, высокой никелированной бабкиной кровати, разных стульев, заваленных неглаженным цветным бельем, и собственного, укрытого атласным китайским ватным одеялом, тела. Я лежал и задыхался от остро осознанного, ясно объясненного сном одиночества. Виденное было слишком правда, слишком в согласии со всем моим малолетним, но уже сложившимся ощущением себя. Себя, так мучительно, с вечным внутренним запозданием, вживающегося в окружающий мир: детсад, двор, школу, семейные отношения. Виденное было слишком правда, чтобы быть просто сном. Это был последний день пребывания родителей дома, перед новой летней экспедицией. С пережатым горлом, я тихонько прокрался на кухню. Там мама шипуче пекла пышки сразу на двух сковородах. Быстрым точным движением наливая тесто в одну, она тут же подхватывала другую и ловко сбрасывала скворчавшую толстую лепешку на кучу таких же, нестерпимо пахучих растительным маслом, твердеющих и светящихся прыгающем сквозь ветви за окном утренним солнцем. Я стоял у нее за спиной и угорал от любви и нежности к ней — усыновившей меня.
Как нестерпимо для семи лет было узнать свое, скрываемое взрослыми, сиротство. В таком возрасте мы еще не умеем „знать и молчать“, и я с содроганием решился: „Мама. Ты правда меня родила?“… Вопрос с трудом обрел звук, но мать была слишком занята, чтобы понять — о чем я спрашивал. „Конечно, нет!“ — Не так пошутила она, даже не оглянувшись… У нас с ней всегда была и есть особая телепатическая связь, мы всегда знаем, когда кто-то из нас очень волнуется, когда у кого-то горе. Этому не мешают никакие расстояния: она точно называла время, когда я сдавал экзамен, а я за пять тысяч километров чувствовал сильные приступы ее астмы… Но почему же она тогда не оглянулась?! Она ведь просто убивала меня этой шуткой.
