Задним числом гадается вольготно. Возможно, их разговор состоялся слишком рано. И нужно было бы хоть немного подождать, исподволь подготовя её к восприятию неожиданного и очень, даже для взрослого, ошеломляющего известия. Или ему самому дать возможность проявить себя добрым, честным, сильным и умным героем, который достоин приписываемого ему звания. Но матери уж очень тогда не терпелось обрадовать дочь. Дочь, доченьку, дочурку, — ту, которая должна была, также как она, вдруг запеть, заплакать и, раскинув руки, взлететь в розовое от близящегося заката, распахнутое в бесконечность небо. Ибо к Кате вернулся отец. Её отец. Не тот, которого она всегда звала папой, которого помнила с самых первых отдельных картинок: как качал её на огромных руках, мылил спинку в ванночке, как водил в новом платье в парк и учил наряжать ёлки. Не тот, который мог, слегка царапая небритой щекой, почти бегом вознести её и свой, и мамин рюкзаки на гору, когда она, смеясь, натягивала ему на глаза панаму — «чтобы он не запоминал дорогу назад». Не тот, которому можно было жаловаться на удушливые боли и уколы злых докторов, и не стесняться того, что описилась во время очередного приступа… А настоящий.
Что значит — «настоящий»? Как — «вернулся»? Откуда? И… зачем?
Катюшка обращалась к Сергею на «вы» и всегда только по заданию Лены или тёщи: «дядя Серёжа, зовут ужинать», «дядя Серёжа, перенесите швейную машинку». И всё. У неё самой к нему никаких дел не было. И никаких личных просьб. Когда он впервые попробовал погладить её волосы, Катя дико откинулась, ошпарив такими же голубыми, как у него глазами, и долго ещё не приближалась на вытянутую руку. Сергей, дав необходимую временную выдержку, попытался начать приручение заново, самыми маленькими порциями, во всём демонстрируя покорность её доброй воле. Самое большее, чего он добился — Катя перестала его бояться, не зажималась до сбоя дыхания и пятнистой красноты, когда они оставались в доме один на один. Но между ними продолжала совершенно нетронуто возвышаться китайская стена бесчувствия. Он никак не мог уловить ритм её сердцебиения. Чтобы настроить своё.
Ленка переживала страшно. И плакала, и злилась. И стыдилась. Чего стоило Сергею удерживать её от совершенно ненужных и бессмысленных ссор с дочерью. Тут время, только время сможет что-то изменить. Просто не нужно было раньше срока сжигать лягушачью шкурку.
Правда, был, всё же, и у него самого срыв. На следующий, после какой-то, совсем очередной премьеры, день он с утра взял пивка, и, заодно, по счастливому случаю, «беленькую». Шла борьба за народную трезвость, и в городе даже у блатных начались перебои с «горючкой», так что приходилось слегка подмазывать. Даже популярность не всё решала. Горбачёвские прибабахи взводили толпы одуревших от жажды мужиков до почти полного помутнения разума, тысячные толпы, осаждавшие «точки», готовы были убивать и убиваться. Им вождя недоставало. Дежурившие в местах отоваривания алкогольных талонов усиленные ментовские наряды, дабы избежать межнациональных конфликтов, «отоваривали» буйных только что введёнными «демократизаторами» строго по расовым признакам: буряты били бурят, а русские русских. Толпа гудела, шарахалась, стаптывая слабых и увечных, но всё-таки подчинялась. Из-за разлива желчи Сергей и близко туда не подходил. Чтобы не стать этим самым «вождём». Слишком уж руки чесались.
