В тот день из Катиной комнаты, всё более приобретая причёсанность, выстреливали, выскакивали, выдавливались, вылетали и выливались постепенно срастающиеся кусочки бетховенской «К Элизе». Па-ра-ра, ра-ра, па-ра-рам. Па-ра-ра-рам. Па-ра-ра-рам. Вообще-то сам композитор на нотах написал «К Терезе» — «Zum Teresa», но проклятый плохой подчерк помешал желанию увековечить его тогдашнее увлечение. И вот так на свет появилась некая Элиза, которую биографы, не удосужась усомниться в прочтении авторского посвящения подслеповатым издателем, искали по всей Германии лет сто. Бедная Тереза! Сергей никак не мог устроить себе удобной позы на диване. Телевизор не смотрелся, газеты не читались. Выданная вчера на зрителя сырая, едва сведёная очередным кочевым режиссёром мерзость не отпускала. Была бы горячая вода, можно было бы принять душ. Но откуда она в центре перед первым сентября? «Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано». Из-за экономических соображений они уже в третий или четвёртый раз выпускали подобное говно. Но зритель-то ел! Рай для дирекции: никаких декораций, никаких костюмов — особенно для барышень. Репетиций — неделя, много две. Даже текст не заучивали. Да какой там текст! Сопли и ненормативная лексика. Но зритель-то хавал!! Культурный феномен «перестройки» и «нового сознания». Неужели это и есть то «оно», о чём нам «не давали»? То есть, когда русская актриса с русской сцены посылает зал в тюркском направлении? Хохочущий, нет, ржущий зал. А нас-то зачем-то в детстве учили: театр — храм, сцена — алтарь. Верили-неверили, но как-то всё же в тайне надеялись, что проклятые совки не дают сказать о Боге… А на проверку вышло — о чёрте… Фиг с ним, со зрителем. И с директором. Главное то, что последние полстакана нужно всегда оставлять на догонку, на точку через часок, ибо неверное завершение возлияния ведёт к… незавершению возлияния. По доброй воле уж точно.
Пьеса наконец-то прозвучала целиком и почти без запинок. Сергей постоял перед закрытой дверью, задержав дыхание, вслушался в свою и её тишину. И вошёл. Катя не оглянулась, только плечики опустились. Он, проведя пальцем по цветным корешкам детской энциклопедии, мимо как всегда идеально заправленной кровати прошёл к столу. Выдвинув стул, присел так, чтобы можно было разговаривать почти лицо в лицо. Девочка, всё так же не оборачиваясь, запахнула истёртые по краям ноты из школьной библиотеки, осторожно опустила на клавиши коричневую крышку «Петрофа».
— Ты вольна меня слушать или не слушать. Но прошу: пожалуйста, удели хотя бы пять минут. Я ведь так скучаю по тебе. И боюсь. Вот. Понимаешь? Готовился, готовился, слова подбирал. И всё забыл. Как-то непрофессионально. Пять минут. Без других — без дедушек и бабушек, которых я почему-то стесняюсь. Ладно. Буду говорить что и как получится. Приключилось это давно-давно и далеко-далеко. Мы с мамой были молоды и бестолковы. И от этой бестолковости сложился любовный треугольник. Что было потом? Для меня — ужас. Для Пети — счастье. Для мамы? Думаю, что для мамы счастье возможно теперь. Возможно, если ты сможешь простить меня. Не говорю «полюбить», но только простить. Чем я могу оправдаться? Но это действительно так: я даже не подозревал ни о чём! Неужели ты не веришь, что я бы тут же приехал?.. Тут же бы… Чем ещё оправдаться? Что я тогда не любил? Это сложно для тебя сейчас. Рано. Но ты подумай о том, что мама всё это время любила меня. Всё это время любила и ждала… Неужели она должна страдать дальше? И ещё, я могу искать себе оправдания в будущем. Нашем общем на троих будущем… Ведь ты моя дочь. И ты так похожа на меня. Катя, Катенька, прости. Я так скучаю без твоего прощения. Доченька, я ведь твой отец. Твой настоящий папа.
Сергей протянул руку, чтобы погладить совсем склонившуюся к груди головку. От его почти уже прикосновения к чёрным, гладко затянутым в два пучка волосам, Катя рывком отдёрнулась, неловким длинноруким и длинноногим подростком упав с винтового стульчика. Мутнеющие приближающимся приступом глаза загнанной в угол сиамской кошки голубыми лазерами резали: «Никогда»!
В ворота дацана наконец-то вошёл Витёк. Неожиданно радостно разулыбался Сергею. Надо же! Узнал. Сергей, привстав с затёкших на корточках ног, тоже ответно поклонился: «Всё, пока. Как договаривались до послезавтра». А из дверей храма по лестнице, подобрав подолы, семенили навстречу «брату» два таких же жёлто-красных бритоголовых монаха. Ну вот, всё верно: рыбак рыбака, моряк моряка, а дурак дурака. И так далее, в рифму. Только первые буквы меняй.
