Адаптироваться к полярной ночи не просто, а для некоторых вообще невозможно. У коренных народов севера эта адаптация заложена на генном уровне, а пришлым, вроде нас, приходится туго. Те, кому это удается, становятся другими на клеточном уровне: организм начинает брать энергию не из углеводов, а из жиров. Не зря эскимосы, чукчи и другие народности этих суровых мест, в таких огромных количествах поглощают сало и жир. Уже к началу декабря, несмотря на полные рационы, все члены экспедиции начали стремительно худеть, появилась хроническая усталость и апатия, и с этим надо было что-то делать, нужно было полностью менять систему питания и образ жизни.
С питанием я решил просто. Теперь ежедневно на нашем столе стояли большие миски с соленным медвежьим и тюленьим салом, которое можно было есть без ограничений. Если в начале такого нововведения, к этому «деликатесу» почти никто не притрагивался, то по истечении пары недель, эти блюда стремительно пустели уже в середине приема пищи, сала даже не хватало на всех желающих. Для борьбы с цингой, каждому выдавался стакан концентрированного лимонного сока. Я надеялся, что этих мер будет достаточно, чтобы сохранить здоровье полярников на протяжении трех месяцев сплошной тьмы.
Изменил я и распорядок дня, введя небольшие, но обязательные для исполнения правила. Сон теперь длился ровно восемь часов, и все кроме дежурного должны были ложится и вставать строго по расписанию. Дневной сон запрещался, даже для свободных от работы членов экспедиции. В любую погоду следовала обязательная прогулка не менее двух часов на лыжах днем, и один час перед сном. Все свободные от своих основных обязанностей полярники должны были ходить на охоту, и если нет луны, брать с собой фонари. Мне не важен был сам факт добычи жира и мяса, главное было хоть чем-то занять команду. Если у кого появится плохое настроение, следовало немедленно сообщать об этом товарищам и не портить настроение другим. Не вступать в ненужные разговоры и не раздражать любыми действиями тех, у кого этого самого настроения нет. Ночью те, кто не может спать, не должны были мешать спящим товарищам. А еще, я по полной программе загрузил всех работой.
Научная программа экспедиции выполнялась теперь так же строго, как и придуманный мной распорядок. В любую погоду, в бурю, метель, запредельный мороз, каждый должен был вести свою часть наблюдений и единственным оправданием неисполнения этой обязанности была только болезнь, которая приковала человека к постели. Исключений не было. Когда в один из дней разбушевалась такая метель и ураганный ветер, что нам даже едва удалось открыть дверь в зимовье, я, подавая пример остальным, сам повел метеорологов к их станциям. Несколько человек обвязались тросом и пошли добывать данные. Под сильным напором ветра мы двигались медленно, часто падали, после трёх шагов отдыхали, снег между тем таял на наших разгорячённых лицах и превращался в ледяную маску. Когда дошли до приборов, обнаружили, что флюгера сломались, а шкала анемометра заканчивалась на сорока метрах в секунду, температура воздуха составляла запредельные минус пятьдесят пять градуса Цельсия. Тот поход не метеостанции завершился вполне успешно, хотя и мог закончится весьма плачевно, ибо вернулись в зимовье мы с трудом. Зато теперь, никто даже и не заикался о том, что на улице непогода, что бы не творилось за окном.
Я каждый день перед сном проверял у всех дневники и журналы, чтобы четко отслеживать то, что люди трудятся как надо. Я и сам не мог позволить себе расслабится, и не давал это делать другим. Я тоже вел записи в журнале биолога, хоты среди полярной ночи мне редко удавалось наблюдать за животными в естественной среде обитания, а не на разделочном столе у Адама, когда кому либо из охотников улыбалась удача. Я знал достаточно, чтобы заниматься ИБД, как в простонародье сокращают словосочетание: «имитация бурной деятельности».
Например, и это казалось странным, но зимовщики ещё не знали, что самцы белых медведей не ложатся в зимнюю спячку, и лишь самки использовали берлогу и то в качестве роддома. Такое неведение касалось и многих других животных, о которых я знал просто из курса биологии средней школы и когда-то посмотренных телепередач. Всё что вспоминал, я старательно записывал в журналы и дневники наблюдений, которые мы когда-то начинали вести вместе с Томасом, заполняя их подробными записями. Важно это или нет, известно ли это современной для девятнадцатого века науке, я абсолютно не знал, но тем не менее кропотливо вел свои дневники и журналы, чтобы ни у кого не было повода уличить меня в двойных стандартах.
