По сохранившимся свидетельствам видно, что любой мемуарист всегда держал с ней дистанцию, даже в живом общении: увлечься ею или даже просто прочитать ее поздние романы сквозь призму прелестного, обворожительного женского образа, такого манящего, никому и в голову не приходило. Обаяние в литературе – великая вещь, ведь писатель невольно раскрывается в своем произведении, и критики, а большинство их представители другого пола, подспудно ждут от писательницы проявления этого самого желанного и притягательного свойства – женского обаяния. А когда не находят, сильно досадуют. Так вот, Джордж Элиот ни обаятельной, ни женственной не назовешь, и все те милые ужимки и капризы, которые обычно придают художнику трогательную наивность, – говорят же о многих: «он сущий ребенок», – ей были чужды. Наверное, поэтому многие, подобно леди Ричи, находили «что-то дружеское, радушное» в ее расположении, но «настоящей доверительности» не испытывали. Однако, если присмотреться внимательнее, все эти воспоминания, в общем-то, повторяют друг друга: все они рисуют портрет немолодой знаменитой женщины в черном атласном платье, откинувшейся на подушки в собственном экипаже; видно, что она много в жизни боролась, многого добилась и теперь хотела бы помогать людям, но сближаться не собирается, ей вполне хватает тесного кружка друзей ее молодости. Правда, об этой странице ее жизни – молодости, нам почти ничего не известно, кроме того, что ее образованность, познания в философии, слава и влиятельность выросли на очень скромном общественном фундаменте: дед ее был плотником.
В первом томе биографии нарисована безрадостная картина отчаянных попыток молодой девушки вырваться из душного провинциального мирка, пользуясь тем, что она работает помощником редактора в одном высокоинтеллектуальном лондонском издании6 и сотрудничает с Гербертом Спенсером (к тому времени семья их, заняв более респектабельное положение в табели о рангах среднего класса, уехала из живописной сельской местности7). В печальном автобиографическом очерке, который она позднее напишет по настоянию м-ра Кросса8, этап за этапом описывает она свою тогдашнюю непростую жизнь. В молодости ей прочили «судьбу хозяйки дамских пошивочных мастерских»9, а она затеяла благотворительную кампанию по сбору средств на восстановление храма, началом которой послужил собственноручно составленный экскурс в историю христианской церкви. Завершился этот этап кризисом веры, который настолько потряс ее отца, что тот отказался было жить с дочерью под одной крышей. Потом она взялась за перевод Штрауса10, и мало того что труд сам по себе оказался утомительным и, по ее словам, «душевно отупляющим», так тяжесть его еще усугублялась обычными женскими хлопотами по дому и уходом за больным отцом: те годы отложились в ней стойким убеждением, что любовь и внимание близких, уважение родного брата дороже ей судьбы синего чулка. Она вспоминала: «Я ходила по дому крадучись, как сова,– моего брата это просто бесило»11. «Бедняжка,– делилась своим впечатлением подруга, которой довелось наблюдать, как та корпела над Штраусом, поставив перед собой статуэтку воскресшего Христа,– мне иногда ее жалко. Надо же себя так изводить многочасовыми бдениями, жуткими мигренями, беспокойством о больном отце»12. Читая ее биографию, сострадаешь ей всей душой: натерпелась, намучилась, неся свой крест,– сколько сил, здоровья, красоты загублено зря! И тут же ловишь себя на мысли, что страдания эти были не напрасны и жалость наша ни к чему: ведь ценой лишений она поднималась все выше и выше на культурный Олимп. Да, она двигалась мелкими шажками, неуклюже, неуверенно, зато неуклонно: ее вело глубокое и благородное стремление к высшей цели. Никакие препятствия ей были не страшны. Она всех знала, все читала и в конце концов одержала победу – покорила интеллектуальную вершину. Молодость прошла, зато и с муками юности было покончено: сильная, свободная женщина, в свои тридцать пять она сделала шаг, перевернувший всю ее – и в каком-то смысле нашу с вами – жизнь: вдвоем с Джорджем Генри Льюисом она отправилась в Веймар13.
