«Представители добропорядочного общества пьют кларет, ходят по мягким коврам, ездят на званые обеды, куда их приглашают не позднее чем за полтора месяца; ходят в оперу, развлекаются на костюмированных балах… науку знают по Фарадею, а слово Божие вкушают из уст священнослужителей высшего ранга, с которыми встречаются в лучших домах. Зачем же приличному обществу вера и принципы?»19
В этом описании нет ни нотки юмора, ни вдохновения – одна голая мстительность, вызванная, судя по всему, личной обидой. Но как ни тяжело воздействие нашей строго регламентированной общественной системы на нравственное чувство самолюбивой романистки, осмелившейся преступить сословные границы, эта сторона вопроса еще куда ни шла. А вот то, что Мэгги Талливер заставила Джордж Элиот ввести в роман кульминацию огромной эмоциональной силы, гораздо рискованней. Тут хочешь не хочешь, а надо сделать так, чтоб Мэгги влюбилась, пережила сердечную драму и утонула, крепко прижав к груди родного брата, которого пыталась спасти. Чем пристальней вчитываемся мы в эпизоды, изображающие душевные переживания героев, тем сильнее подозрение, что не зря сгущаются у нас над головами тучи – не иначе как скоро разразится гром и разверзнутся хляби небесные, излившись потоками разочарования и пустых словес. Отчасти это происходит из-за того, что ей плохо дается диалог, если только он не идет на местном говоре, а еще сказывается возраст: ей трудно держать эмоциональное напряжение, и она подспудно боится драматических сцен. Потом, она позволяет своим героиням много болтать – и это при отсутствии у нее настоящего вкуса к художественному слову. Нет у нее того чутья, которое позволяет безошибочно выбрать фразу и вложить в нее глубинный смысл всей сцены. «„С кем вы пойдете танцевать?“ – спросил мистер Найтли… „С вами,– отвечала Эмма,– если вы меня пригласите“»20. Этим все сказано – ничего лишнего. Совсем не то у Джордж Элиот: ее миссис Кейсобон проговорила бы целый час, а мы бы сидели, скучая, и смотрели в окно.
