Повернувшись на боку, так, чтобы было легче дотянуться до запястья неподвижно лежавшего командира, штурмовик Леха попробовал нащупать у него пульс. Пальцы и ладони, заскорузлые от налипшей грязи, были бесчувственны, словно деревяшки. Пульс не прослеживался, но командир был жив. Глаза лейтенанта, ставшие огромными на осунувшемся лице, были влажными и блестели, отражая белый холодный свет полной луны. Потерев ладони сначала одна о другую, а потом о хэбэшные штаны, Леха снова попробовал нащупать пульс тяжело раненного. На этот раз ему это удалось, и он облегченно вздохнул. Всего несколько часов назад, когда стало понятно, что здесь им не удержаться только силами штурмового взвода, он еще мог отойти вместе с остальными. Потери есть и будут всегда. Такова жизнь. Возможно, кто-то из их взвода в момент ранения был ближе к лейтенанту, чем он, а возможно, нет. Может быть, офицера просто посчитали убитым, убеждаться в этом просто не хватало времени. Да мало ли что? Уйти или остаться? Поколебавшись всего долю секунды, Леха остался и принялся рыть нору в стенке окопа. Земля была сухой, и, опасаясь обвала, он стал уходить в глубь, теряя драгоценное время. После стремительной атаки и перелопачивания почти куба земли в столь неудобном положении теперь ему отчаянно хотелось пить, но они пошли в бой без лишнего груза и у него не было с собой ни капли воды. Изучающим взглядом посмотрев на лицо лейтенанта, Леха тяжело вздохнул и отвернулся в другую сторону. Он знал наверняка, что как только рассветет, в небе появятся дроны, высматривая раненых и оценивая текущую ситуацию. Деваться станет совсем некуда и то, что он остался рядом с раненым, не будет иметь никакого смысла, он просто будет не в силах ему помочь. Или сможет? Подумав об этом, Леха уже в который раз прикоснулся заскорузлыми пальцами к аптечке, закрепленной на бронежилете. Спасительная доза обезболивающего, припасенная им сверх нормы на черный день, лежала там нетронутой, заботливо обернутая бинтом. По правде говоря, при всей своей лихости и бесшабашности Леха не любил терпеть физическую боль, и когда представилась возможность вымутить второй шприц-тюбик, он сделал это не торгуясь.
Тонкая белая полоса появилась на одной из сторон ночного неба. Звезд становилось заметно меньше, однако теперь Леха наконец смог сориентироваться. Север-юг, восток-запад. В который раз попробовав нащупать пульс раненого, он коснулся пальцами его сонной артерии. Рука лейтенанта, до этого безвольно вытянутая вдоль тела, сделала конвульсивное движение, словно пытаясь защититься от опасности. В глазах, до этого неподвижно остекленевших, мелькнуло понимание обстановки.
— Ты, Степанов? — спросил его лейтенант. — Это что за нора? Где мы? — продолжил он, не дождавшись даже утвердительного кивка.
— Долго объяснять. Сейчас вколю обезболивающее, — ответил Леха, нехотя потянувшись к прикрепленной на лямке бронежилета аптечке. Отвечать на вопросы ему было в лом, для себя он уже всё решил.
— Обожди, я потерплю. Вытащи меня из этой норы, я хочу посмотреть, что можно предпринять, — настырный лейтенант явно не собирался отдавать инициативу, несмотря на свое довольно беспомощное состояние.
— Чего там смотреть?! Восток-запад, юг-север! — парировал Леха недовольно, начав тем не менее исполнять приказ.
— Ориентируешься по звездам? — спросил лейтенант, пробуя изобразить ухмылку на перекошенных от боли губах.
— Нет, — ограничился Леха сухим ответом, рассудив, что в данных обстоятельствах рассказ про Сныть и Маленького принца покажутся неуместными.
— Тогда делай то, что тебе говорят, — неожиданно зло прошипел раненый.
— Если прилетит «птичка», обратно затащить не успею. Тогда не обессудьте, гражданин начальник, — буднично и безразлично объявил Степанов, он начинал злиться на лейтенанта за настойчивое желание покомандовать единственным оставшимся в его распоряжении из всего личного состава контрактником. «Не делай людям добра, не получишь зла», — мелькнула у Лехи в голове расхожая фраза, бесконечное количество раз услышанная им от прижимистых куркулей, вооруженных идеологией мещан и филистеров. Следует уточнить, что сам Леха никогда к таковым не относился, иначе не только не оказался бы сейчас измазанным землей и глиной на передовой, но и вообще мог счастливо потягивать через трубочку мартини с водкой в каком-нибудь баре в родном Барнауле. Так что хитрая мыслишка, мелькнув, угасла, уступив более насущным размышлениям.
— Давай все-таки вколю ампулу? Это не последняя, — еще раз предложил Степанов.
— Не последняя? Точно? — голос лейтенанта невольно дрогнул. Боль, давно терзавшая искалеченную плоть, становилась все более невыносимой, пробивая последние очаги сопротивления его сознания.