Вот Гриша. Он может смотреть мне в глаза и врать напропалую, нести абсолютную чепуху, говорить несусветную чушь, и даже не покраснеет, и даже не заикнётся. Наоборот, чем больше он врёт, тем сильнее увлекается и сам начинает верить в то, что сию минуту выдумал.
А я не могу. Мне кажется, как только я начну врать, все сразу заметят и начнут показывать на меня пальцем. И поэтому в горле у меня что-то отключается, я теряю дар речи, становлюсь нем как рыба. То есть открываю рот, а никаких звуков не издаю. На лестнице послышались шаги. Нет, это не А-квадрат. Тот взлетает по лестнице, а тут кто-то топает, будто бегемот.
Я не ошибся. По лестнице подымался толстый увалень в лыжной шапочке, вылитый бегемот.
Увидев на площадке столько ребят, толстяк некоторое время оторопело глядел на нас, а потом извлёк из кармана пальто бумажку:
— Александр Александрович Смелковский здесь живёт?
— Здесь, — послышался бодрый голос кандидата. — Вы на правильном пути, юноша. Ещё несколько усилий, и вы у цели.
По лестнице, прыгая через ступеньку, взбежал А-квадрат и остановился перед толстяком:
— Новенький?
— Ага, — толстяк протянул А-квадрату бумажку.
— В каком классе?
— Я уже окончил школу, — с гордостью произнёс толстяк.
— Понятно, — бросил А-квадрат и, взлетев на лестничную площадку, открыл дверь. — Входите, Ломоносовы и Коперники! Входите, Бойли и Мариотты!
Я уже знал, что А-квадрат называет ребят по фамилиям великих учёных, а толстяк удивился. Неужели он не знает знаменитых учёных, а ещё десять классов проучился? И вообще, что он тут делает, если школу окончил?
А-квадрат раздал мальчишкам и девчонкам листочки с задачами, а меня отвёл в комнату, где сверкала на стенках чеканка и мудро молчали на полках книжки. Учитель вручил мне толстую книжку с картинками, но уже не предупреждал, что надерёт мне уши, если я порву страницу…
— А теперь, — начал А-квадрат, как я тут же перебил его:
— …будем пить кофе.
А-квадрат рассмеялся и отрицательно покачал головой:
— С удовольствием, но тороплюсь. Я тебя попрошу, собери у ребят листки с решением задач и отпусти их домой. Не забудь предупредить, что следующее занятие — послезавтра.
— А мне что делать?
— Ждать меня, — ответил А-квадрат. — Я вернусь к пяти.
Он оделся и вышел. Я выглянул в окно. Жёлтый "Москвич" А-квадрата рванулся с места и быстро помчался по улице. Вот уж кто понапрасну не терял ни секунды времени.
А-квадрат не первый раз, дав задание, исчезал до пяти. Я знал, что он уезжал на работу. Иногда он, нагрянув к концу занятий, успевал проверить, как ребята решили задачи. А другой раз приезжал, когда все уже расходились. И я сидел один и ждал его. А когда он приезжал, мы пили кофе и разговаривали.
Сегодня я совсем не огорчился, что мне придётся просидеть в доме А-квадрата два часа. У меня в руках была ужасно интересная книжка. Ужасно — потому что про змей, а интересная — потому что невозможно было оторваться.
Вскоре мальчишки и девчонки, сдав свои листы, разошлись. Все, кроме толстяка.
— Я хочу скрасить твоё одиночество, — сказал он.
Я не понял, что он сказал, но догадался, что он не хочет уходить, и согласился:
— Скрашивай.
— Спасибо. Меня зовут Вадим, — толстяк протянул мне руку.
Я назвал себя, мы пожали друг другу руки. Вадим бухнулся в кресло, повертелся, поудобнее усаживаясь, и замер, блаженствуя.
Я подумал, что, наверное, самое его любимое занятие дома — сидеть, развалившись, в кресле.
— Слушай, я хотел у тебя спросить, — сказал я. — Зачем ты пришёл сюда заниматься, если уже окончил школу?..
— Я срезался на вступительных, — ответил Вадим.
— Как? — ахнул я.
— Обыкновенно, — равнодушно сообщил Вадим. — По сочинению — троечка, по математике — двоечка…
— Ты в институт поступал? — я догадался, что он провалился на вступительных экзаменах.
— Ага, в политехнический…
— Ну, а теперь что ты делаешь? Отдыхаешь?
— Как бы не так, — даже обиделся Вадим. — Один день с утра — русский язык, после обеда — физика. Другой день с утра — английский, а после обеда теперь вот математика будет… Поверишь ли, дохнуть некогда…
— Я тебя понимаю, — сочувственно произнёс я.
— И так всю жизнь, — Вадиму очень хотелось, видимо, излить свою душу, а тут как раз подвернулся я.
— Как это всю жизнь? — даже вздрогнул я.
— А вот так, — Вадим поёрзал в кресле, нашёл наконец удобную позу и начал рассказ:
— Мне не было ещё семи лет, как меня окружили и взяли в плен учителя. Один меня учил математике, другой — английскому, а третья — музыке. Мне купили огромный баян. Когда я садился и брал в руки баян, я исчезал. Из-за баяна виднелись лишь мои вихры.
— А что было потом? — спросил я.
У меня даже в горле пересохло от волнения, настолько детство Вадима напоминало моё.
— Потом? — вспоминая, наморщил лоб Вадим. Но морщины недолго бороздили его чело, оно снова засияло безмятежным спокойствием. — На баяне я так и не научился играть. Тогда родители продали баян и купили мне пианино. Я бренчал на нём года три. Как ни билась со мной учительница, играть на пианино я тоже не научился.
Вадим сощурил глаза. Наверное, вспомнил те времена, когда сражался один на один с пианино.
