Много лет назад, еще в школе, ее спрашивали:
«Филимона, кем ты хочешь стать?»
«Инженером».
Она сбежала с жандармом и загубила свою жизнь. Но глаза у нее все такие же миндалевидные, брови по-прежнему густые, губы пухлые. Она сбрасывает мокрую траву к забору, вытягивает из колодца бадью с холодной водой, долго пьет и потом поясняет:
— Пока я тут стояла с тобой, что-то холодно мне стало, ужас как холодно. А потом вдруг в жар бросило и пить захотелось. Что бы это значило?
— А что может значить? Ничего.
Снова запахло яблоками и виноградом, навозом и землей.
Филимона подходит к колоде и моет ноги. Все женщины, которые приходят к колодцу за водой или просто попить, обязательно моют ноги. Вымыв ноги, Филимона выпрямляется и говорит:
— У меня есть корова. Каждое утро я хожу на насыпь железной дороги, рву траву, а потом тащу ее на себе. Все время живу в страхе божием: ведь если обходчики поймают меня, обязательно поколотят. Да только с весны меня всего три раза ловили.
— И били тебя?
— Били, как же не бить, ведь я у них ворую эту траву. Первый раз меня поколотил Чьонтул, другой раз Питкайе, но хуже всех дерется Бурсук. Ты ведь знаешь, я вдова.
— Знаю.
— А вдове ни от кого нет защиты на свете.
— Знаю и это, дорогая Филимона. Порой мне кажется что слишком много знаю, а иногда — что не знаю ничего…
— Бывает, — соглашается она, — бывает…
Мой брат Ион-адвентист спускается с холма, держа за руку свою сербиянку. Моя невестка Оленка смотрит на меня, глядит на Филимону и не понимает, о чем это мы можем разговаривать.
— Легли мы под навесом на кучу сухого бурьяна, — говорит Оленка, — думали заснуть, а сон так и не пришел.
— Что, холодно было?
— Да нет, не холодно. Лошади…
— А что вам сделали лошади?
— Ничего не сделали, что они могут сделать! Просто паслись рядом на жнивье. Ходят потихоньку, стреноженные, и колокольчиком позвякивают. Мотнет лошадь головой — колокольчик и звенит.
Колода наполовину полна водой. Мой брат Ион-адвентист моет руки, потом лицо.
— Умоешься холодной водой — словно помолодеешь, — говорю я.
— Чего тебе молодеть? Ты и так еще молодой! — отзывается моя невестка.
— У меня корова, — повторяет Филимона, — молоком детишек кормлю. И продаю тоже, судейским писарям. По утрам они пьют кофе с молоком. Горожане! Без кофе с молоком жить не могут…
Вдруг лицо у нее мрачнеет, будто она разозлилась на весь мир. Она взваливает на спину траву и уходит. Перед тем как уйти, смотрит мне прямо в глаза:
— Мы еще с тобой повидаемся после похорон. Обязательно увидимся после похорон.
— Увидимся…
Я закуриваю. Губы у меня горькие, во рту горько, теплый дым тоже горький. Мой брат Ион-адвентист вытаскивает бадью воды и пьет. Пьет и никак не может напиться, словно бездонная бочка. Я тоже пью воду. Голова у меня тяжелая.
— Пьете воду натощак, — говорит моя невестка, — только дураки пьют воду натощак.
Я молчу, молчит и мой брат. Мы не знаем, дураки или нет пьют воду натощак. Чего не знаем, того не знаем.
Невестка не унимается:
— Я вам принесу вина.
Мой брат Ион возмущается:
— Какое еще вино? Ты ведь знаешь, что я адвентист. Сама меня на это толкала: «Переходи в адвентисты, Ион! Переходи в адвентисты!» Я и перешел. С тех пор не курю, не ем свинины, не пью больше цуйки, не пью и вина. Это ты меня сделала адвентистом!
Слова, злые, горькие и гневные, падают, как камни.
— Я? Да вспомни-ка получше. Ты сам захотел стать адвентистом, вот и стал.
— Хватит, — говорю я им, — довольно препираться, хоть сейчас не ссорьтесь. Потом найдете время поругаться. Побойтесь бога! Ведь умерла мама.
Моя невестка принесла кувшинчик с вином, который я осушаю единым духом. Мой брат Ион смотрит с завистью.
— Тебе хорошо, — говорит он, — хорошо, что ты не стал адвентистом: ешь, пьешь, куришь.
— Да, — отвечаю, — мне хорошо, даже очень хорошо.
— Поди и со шлюхами якшаешься?
— А почему бы нет?!
Невестка цыкает на него:
— Ион!
Она произнесла всего лишь одно слово: «Ион!» — и мой брат-адвентист сразу же присмирел, как ребенок.
— Прости, — обращается он ко мне. — Нехорошее слово сорвалось с языка. Это нечистый попутал. Верно, он поблизости где-нибудь бродит.
Через насыпь железной дороги переходят два солдата и останавливаются у колодца. Оружия при них нет, только полупустые ранцы за спиной. Выглядят они усталыми и голодными. Достают воду и пьют прямо из бадьи, как лошади. Потом моют руки, ополаскивают лица. Утереться им нечем, и они несколько минут стоят, повернувшись к солнцу и подняв руки. Солнце быстро высушивает и лица и руки. Заметив солдат, сестра моя Елизабета выносит им полный подол калачей.
— На помин души нашей матушки.
Солдаты берут калачи.
— Царствие ей небесное.
Они принимаются есть. Моя сестра, внимательно приглядевшись к ним, спрашивает:
— А как у вас с документами?
Солдаты проглатывают недожеванный хлеб и делают удивленные лица.
— В порядке. Все в порядке. А тебе-то что?
— Жандарм, — шепотом произносит сестра, — фельдфебель Чоб. Наткнетесь на него, и если бумаги у вас не в порядке, обязательно арестует. Арестует и со связанными руками отправит в полк, в Турну.
