— Неделю назад Офице Пал завлек мою дочь на виноградник. Там он с ней разводил тары-бары-растабары, пока не стемнело. Тут он и надсмеялся над ней. Узнал я про это. У нас, в Омиде, ничего не скроешь. Прижал я девку, она во всем и призналась. Тогда я начал искать виновника, Офице Пала. Забросил ему словечко. Хотел с ним по-людски договориться. А он от меня — как черт от ладана. Вот сегодня я его случайно встретил в поле под Сайеле, в поместье боярина Ноти. Я там пар поднимал. Не будь этой работы — мне жить было бы не на что. Так прижали меня приказчики боярина. И девка была со мной. Пашем. Я за плугом иду, она волов ведет. Лошадь стреноженная неподалеку пасется. Вдруг дочка говорит: «Тата, смотри-ка — Офице Пал!» Посмотрел я в ту сторону, вижу — он. Издалека его узнал. И сомневаться не надо было — он это. Я сообразил, что бежит он из села, хочет скрыться в лесах за Олтом и переждать там, пока все забудется. Оставил я плуг и волов в поле, бросился к лошади, снял с нее путы, прихватил с телеги кнут и поскакал за Офице. Поле пустое, вмиг перемахнул. Догоняю его, чтобы по-человечески потолковать, ни глотку драть, ни враждовать не думаю. Если бы я хотел его избить или прикончить, не кнут бы прихватил, а шкворень. Нагнал. Я к нему и так, я к нему и сяк, а он ни в какую, да еще поторопился палкой меня по голове огреть. Спрыгнул я с лошади. Схватились мы драться. Он мне двинул изо всей силы. Я ему тоже не спустил. Туго мне пришлось, пока я дубинку у него не вырвал. А потом… Потом уж я заставил его плясать под свою дудку. Кликнул я дочку, чтобы шла за нами. Она пошла. Вот я их сюда и доставил. По дороге встретил одного мужика из Стэникуц. Попросил его пригнать домой волов и телегу с плугом доставить… А теперь мы поговорим. Войдем в согласие. Какое оно ни будь, это согласие — хорошее ли, плохое, — ты, писарь, запишешь. А мы скрепим подписями, а потом и исполним.
— Так чего же ты, Гончу, хочешь от Офице Пала?
Авендря шутит:
— Чтоб Офице сшил, где порвал…
Никто не смеется. Кто-то даже ругает Авендрю. Арион Гончу говорит:
— Офице Пал совратил девку ночью на горке, надсмеялся над ней. Пусть возьмет ее в жены. Пусть свадьбу сыграют. Другого я ничего не хочу.
— Не возьму, — стоит на своем Офице. — Не возьму в жены. Будет свадьба, не будет — все равно.
Арион Гончу бросается на него с поднятыми кулаками. Но не бьет, а только спрашивает:
— Почему не возьмешь? Она что, кривая? Хромая? Увечная? Уродина?
— Не кривая она и не хромая. Не увечная. И вовсе не уродина. Будь она уродиной, стал бы я время терять, таскаться с ней вечером на горку, всякие слова на ухо шептать…
— Тогда скажи, почему замуж не берешь? Скажи, почему?
— Не возьму, потому что ты земли не даешь. Если не дашь земли, как мы жить будем? Ветром питаться? Одним ветром не проживешь.
Лицо у Ариона Гончу мрачнеет. Черное, горькое отчаяние, гнездившееся так долго в его душе, обретает голос:
— Откуда я тебе землю возьму, греховоднику? Что я могу тебе дать, Офице? Семь ртов кормятся от двух погонов. Из чего я могу тебе выделить, подумай… Ведь работаем не покладая рук от весны до осени и от осени до весны, а в кармане все едино вошь на аркане да блоха на цепи.
Маргита, прятавшаяся за спиной у отца, не может сдержать рыданий, что копились с тех пор, как она переступила порог примарии. По лицу ее видно — уже много дней и ночей она не спит. Закрывшись руками, она рыдает. Слезы текут по подбородку. С подбородка они капают на пыльный пол примарии. Потом исчезают в пыли, словно их и не бывало.
Всякое веселье исчезает с лиц мужиков, набившихся в примарию. Глубокая печаль наваливается на всех. Глубокая печаль видна на каждом лице, в каждой паре глаз. Офице Пал отвечает:
— Есть ли, нет ли, а мне дай, нене, хоть погон. Без земли… Что мы будем делать вдвоем без клочка земли? А если еще ребенка заведем? Если у нас не будет хоть клочка земли, как мы его выкормим?
Крестьяне молчат так, словно они не живые люди. Словно вытесаны из дерева или слеплены из черной глины, сухой и черствой. Никому не до шуток, даже Флоре Флоаке.
— Ты, Офице, — предлагает писарь, — женись, а потом в город отправитесь, работу найдете, заживете там, бог даст. По городам много такого народу. У кого ни кола ни двора…
Офице Пал низко опускает голову. Его высокий и широкий лоб, до сих пор гладкий, вдруг покрывается морщинами, как бывает это у людей уставших или старых, забытых смертью. В его голосе звучит тоска:
— В город? Чего мы найдем в этом городе? Города не для нас. Там и земля не земля. Я, когда хожу, хочу ступать по земле, а не по камню. И воздух в городе не воздух. Нет чтобы пахнуть вспаханным полем или травой, свежим сеном или навозом, там гнилью пахнет. Противно вдыхать даже. Душу воротит…
Офице Пал надолго умолкает. Все молчат. Чтобы прервать молчание, которое всех угнетает, Офице продолжает:
