Как я любил тебя полностью

— Беги домой, скажи моей теще, что мы договорились и как мы согласились. А по дороге забеги к моей матери, ей тоже скажи. Через две недели свадьба.

— Бегу, Офице. Все скажу, Офице.

Она идет одна. Гордо подняв голову, идет. Офице Пал окликает ее с порога корчмы:

— Маргита!

Девушка останавливается и оборачивается.

— Что?

— Такой день!.. Погоди, сейчас чего-нибудь принесу.

Офице исчезает в корчме и выносит кулек изюма. Подбегает к Маргите, подает ей.

— Угостись и ты… Угостись, сегодня большой день, Маргита, большой день!

— Когда вас ждать к обеду? — спрашивает Маргита.

— Когда освободимся.

— А не запьете?

— Не запьем.

Офице Пал возвращается в корчму.

— Чего будем пить?

— Цуйку, — отвечает писарь.

— Слыхал, корчмарь?

— Слыхал.

— Есть цуйка?

— Сейчас принесу.

Чокаются. Пьют. Снова чокаются.

— Ну, отец, ну! Чуть меня не убил! Чуть душу своим хлыстом не выпустил.

— А ты, мошенник! Сколько шишек на голове набил. Ударил бы по виску — я бы и окочурился.

— Что ж, отец… Пока ты палку не отнял, все время тебе в висок метил. Видать, не написано тебе помереть от моей руки.

— Будь здоров, зятек.

— Будь здоров, тестюшка.

Чокаются. Пьют. Снова чокаются.

— Тяжело нам будет, отец. Два погона… Только два погона, а ртов — восемь.

— Тяжело достанется, зятек. Ох, как тяжело…

Пьют. Чокаются. Снова пьют. Ни тот, ни другой уже не радуются. Цуйка кажется горькой. Горьким кажется и серый денек. Солнца нет. Поздняя осень.

— Тяжело…

— Как-нибудь вдвоем…

— Эх, если б у меня была земля…

Мы с Кривым Веве уходим. По дороге я вспоминаю, что мы хотели купить у тети Ленки бубликов. Кривой Веве шарит по карманам и грустно говорит:

— Не на что покупать бублики. Потерял я свою монетку.

— А я… Я тоже не знаю, где оставил бутылку с маслом…

Перевод Ю. Кожевникова.

© Перевод на русский язык «Прогресс», 1979.

Вся Добруджа, от мутного Дуная до вечно неспокойного моря, от диких зарослей дельты до меловых скал Калиакры, благоухала солнцем и камнем, чертополохом и бурьяном, акацией, известью и навозом.

И еще она пахла жирным илом и застоявшимся болотом, влажным камышом и соленой рыбой, гнилой травой и мохнатыми овцами, пометом перелетных птиц и кабаньим калом.

Табуны лошадей паслись в жесткой, колючей траве.

Ту же жесткую, колючую траву щипали стада быков и коров, гурты черных как смоль буйволов и маленьких рыжеватых ослов, мулов и криворогих, бородатых коз.

Среди лета, покачиваясь на широких крыльях, прилетал издалека ветер, волновал бескрайние просторы ржи и овса, ячменя и спелой пшеницы, кукурузы и подсолнечника.

В это время вся Добруджа была словно облита расплавленным золотом, а может, и целиком выкована из него самыми знаменитыми из знаменитых мастеров.

Осень приходила иногда с моря, на гребнях высоких вспененных волн. Иногда же — с севера, спускаясь вместе со стадами черных туч.

И тогда на эту чу́дную древнюю землю набрасывались неистовые ураганы и обрушивались проливные дожди.

Золото Добруджи разом теряло свой яркий блеск и за одну ночь превращалось в старую, позеленевшую бронзу.

Через месяц приходила зима, огромной белой медведицей опускалась на четвереньки и, глухо ворча, принималась с натугою дуть сквозь зубастую пасть.

Растревоженные этим воем, по заледенелой земле Добруджи вились, шипя, гигантские змеи вьюг. От зари и до зари метались они между небом и землей, взрывая ослепительно белый снег. Казалось, что повсюду с тихим шелестом пылает волшебный огонь, белый и холодный.