Как курица лапой полностью

Через долю секунды она спросила:

— А восемью семь сколько?

Он в отчаянии смотрел на свои пальцы.

— Давай, Джо. Ты же ответил.

— Я ответил?

— Да.

— Когда?

— Да вот только что. Ты сказал: «Семью восемь — пятьдесят шесть».

— Мне показалось, вы спрашиваете, сколько восемью семь.

— Джо, это одно и то же!

Он отлично сыграл радость. На лице появилось светящееся выражение «я-кажется-понял». А она сделала вид, что купилась (потому что это ее работа). Но мне-то нет необходимости разыгрывать идиота.

— Видите? Вот это я и называю «издеваетесь». Если он даже не соображает, что семью восемь и восемью семь — одно и то же, зачем вы объясняете ему дроби? Это нечестно.

— Но это же очень простые дроби.

— Да, а тиски для пальцев — нежное орудие пытки, если сравнивать с «железной девой»{«Железная дева» — стальной ящик с остриями внутри, в который помещали подвергаемого пытке.}.

— Говард!

Я видел, что она рассердилась. Ну, а я рассердился на нее. Почему неделя за неделей она ведет себя так, будто где-то там, глубоко внутри, мозги Джо устроены точно так же, как у нас с вами? (Если она вообще об этом задумывалась.) Почему не признает, что у него колесики в голове по-другому крутятся?

— Он сейчас гораздо меньше ошибается, правда, Джо?

— Это потому что ему Говард помогает, — говорю я.

— Я уверена, что не поэтому.

— Нет, поэтому.

— Говард!

— Я правду говорю, — гнул я свое. — Джо иногда отвечает правильно, но только если блефует: с вас считывает — угадывает, или читает по губам подсказки Бет, или я ему подсказываю.

— Мне кажется, это неправда.

— Спросите его еще раз, вдруг вам повезет!

Она не рискнула. Она развернулась и пошла к своему столу. Но я знаю, что задел ее за живое. Потому что, когда она снова повернулась к классу, лицо ее было малиновым.

— Наверное, придется тебя пересадить, Говард, — сказала она мне.

Джо взвыл.

— Нет, нет, мисс Тейт! Не разделяйте нас, пожалуйста! Мне нравится сидеть с Говардом! Он мне так помогает!

Она не стала настаивать, но после звонка взяла меня за рукав и оттянула в сторонку.

— Мне кажется, дела у тебя пошли бы гораздо лучше, Говард Честер, если бы ты поменьше интересовался чужой работой и побольше — своей.

Она попала в точку. Ибо, когда я открыл картонную обложку своего сочинения «Как это делается», чтобы доказать ей, как сильно она ошибается, страницы были белым-белы.

— Сегодня занимаюсь своим сочинением, — сказал я ему.

— Только сначала меня запусти, а! — заныл он.

— Нет, — говорю. — За меня кто мою работу будет делать? С тобой только начни — завязнешь, это бесконечная история.

Он печально засел за свое карябанье.

Бесполезно. Я не мог сосредоточиться. Наконец отложил ручку и достал из конверта фотографии, которые он принес показать мне.

— Я уже говорил тебе и скажу снова. Я не могу понять, как человек, уместивший в крошечной спальне восемнадцать моделей размером с хорошего слона, не отломав при этом ни одной детальки, не в состоянии списать слово из словаря, не потеряв его на странице миллион раз?

Я снова глянул на его листок.

— Или написать шесть слов в строке, не заехав за край листа.

Глядите, что у него вышло на этот раз.

Я пощупал его руку.

— Это те пальцы, что построили трехметровую Эйфелеву башню из спагетти?

— Из макарон.

— Без разницы. — Я щелкнул его по голове. — Это те мозги, которые придумали, как на Хэллоуин заставить маску сестры мигать оранжевыми и зелеными лампочками? Это тот парень, что вставил все штекеры обратно по своим местам, когда Бен Бергонци наступил на них своим громадным копытом?

— Это другое, — грустно сказал он. — Про клей, провода и прочее не нужно учить.

Я покачал головой.

— Ты попал не туда, — говорю. — Тебе здесь не место. Здесь тебе только подрывают уверенность в себе. Тебя должен натаскивать кто-то, кто строит мосты, изобретает цветовые табло для знаменитых музыкальных групп во время туров или пишет вирусы для айфонов.

— Это мне подошло бы.

— Ничего, осталось всего… — я проделал в уме нехитрые вычисления. — Всего тысяча шестьсот сорок шесть дней.

Он поднял голову, заинтересовавшись.

— До чего?

— До того, как ты сможешь заняться тем, что у тебя хорошо получается.

Он жадно впился взглядом в раскиданные по парте фотографии.

— Тысяча шестьсот сорок шесть дней…

Я глянул на часы.

— И один из них очень быстро подходит к концу, — предупредил я. — Так что хватай ручку и скорей приступай к своему Сногсшибательному представлению местного масштаба.

— Я застрял.

— Ты просто старайся. Никто не ждет, что ты выиграешь приз.

— Один раз я выиграл, — гордо сказал он.

— Правда?

Я слушал краем уха. Поскольку внезапно, прямо в этот миг, мысленно увидел, о чем будет моя работа, от начала до последней страницы.

Но он решительно не отставал.

— Да. Выиграл приз. Два года назад на летней ярмарке.

Вид у него был до того гордый, что я, хоть и отчаянно жаждал воплотить собственную идею, не мог не спросить:

— За что приз?

— Там надо было сунуть голову в дырку в картонном стенде и терпеть, когда в тебя швыряются мокрыми губками. Я выдержал дольше всех.