Если я смотрю на дерево, получается как бы два дерева: одно на самом деле, а другое у меня в глазах, в голове, в мыслях. Я ухожу и забываю о нем, а потом опять увидел – узнал, вспомнил. Значит, дерево как бы пряталось где-то в моих мыслях.
Все существует как бы два раза: раз само по себе, а другой раз у меня в глазах, в голове, в мыслях.
И всегда мне что-нибудь нравится, а что-нибудь не нравится.
Или стою я на берегу реки и знаю, что это такая-то река. Но в этой реке все время другая вода, вода в ней ни минуты не бывает одна и та же, все капли одной и той же реки постоянно меняются, постоянно другие.
То же самое, когда я иду по улице, мимо домов и людей. Каждый дом другой, и каждый человек другой, и все это в течение одной минуты. Из минут складываются часы, из часов – дни и ночи, из дней – недели. Зима, лето – и опять долгие вечера, затем опять весна, почки, зеленые листья. Солнце, ночная тьма, месяц, звезды – тучи, дождь, белый снег.
Все постоянно другое и по-другому.
То же самое и со мной.
Словно бы и все тот же, но ведь я расту, делаюсь старше. Я смотрю на часы: стрелка движется, прошла минута.
Словно бы и все тот же, но то я весел, то грустен и все время вижу что-то другое и о чем-то другом думаю. И даже не знаю, что будет дальше: буду ли я играть, или товарищ рассердит меня и я подерусь.
Или думаю, что сделаю так, а выйдет как раз наоборот. Раз мне кажется так, а раз – эдак. Вот и получается, что я сам себя не знаю.
Если спросить: «Ты хороший мальчик?»
Он ответит: «Сам не знаю… Кажется, хороший».
Или: «Стараюсь».
Как будто странно, что человек не знает, какой он на самом деле, даже себя хорошо не знает.
Мудрец сказал по-гречески: «Гнóти сеаутóн».
Это значит: «Познай самого себя».
Значит, даже взрослым трудно познать самих себя, даже мудрецам. Ведь детям кажется, что взрослые знают все и могут ответить на любой вопрос. А мы не знаем, мы на самом деле не знаем.
Если я разговариваю и играю с кем-нибудь и знаю, как его зовут, я уже говорю:
– Я его знаю.
Так ли это? Часто мне кажется, что он такой, а потом вижу, что он другой, что я ошибся.
Даже сам я: весело мне – я один, грустно или сержусь – другой.
Когда мне весело, мне все кажутся хорошими, милыми; я охотно уступаю, легко прощаю; я даже не чувствую, что меня толкнули или что я ушибся. И мне кажется, что и всем должно быть весело.
А когда человек сердит, все ему не так; он и сам потом удивляется, что такие дурные мысли лезли в голову. Даже выглядишь ты, когда злишься, по-другому. Лицо перекошено, бледное или красное, и глаза совсем другие.
Когда я смотрю, как двое мальчишек дерутся, я думаю:
«Что за вихрь, что за буря мыслей и чувств?»
А когда расходятся, запыхавшись, я прикладываю ухо к груди: бедное сердце колотится так часто и сильно, что останавливается в изнеможении, а потом еще и еще – и никак не успокоится.
Один вспыльчивый, легко впадает в гнев, другой редко злится; один умеет хоть немного, да владеть собой и сдерживается, другой сразу приходит в неистовство, словно убить хочет. Про таких говорят: «Раб своих страстей».
Правильно говорят: тот, кто не умеет сам себе приказать: «Перестань!», у кого нет сильной воли, – тот раб: всякий доведет его до белого каления. Мудрец сказал, что приказывать другим легко, а вот научись-ка быть господином своих собственных мыслей и чувств…
Бывает, злость сразу проходит, сменяясь чувством раскаяния. Я заметил, что, если очень сердиться на кого-нибудь и кричать, тот стоит злой, взбунтовавшийся: опустит голову, насупит брови, молчит. Тогда я перестаю сердиться и ласково говорю:
– Вот видишь, и самому тяжело, и всем с тобой тяжело. Больше так не поступай.
После этого он начинает, хотя и стыдно ему, плакать и каяться.
Мне кажется, взрослые не должны сердиться на детей, потому что это не исправляет, а портит. Часто взрослым кажется, что ребенок назло им упрямится – не желает что-либо сделать, сказать. Нет, ему стыдно.
А если кому-нибудь стыдно, он не может говорить, язык отнимается, трудно пошевельнуть. В голове пустота, мысли словно улетучились. И ты говоришь и делаешь не то, что хочешь. Стараешься быть смелее, а выходит еще хуже.
Сразу можно понять, что человек притворяется: говорит слишком смело и громко, движения чересчур развязные. Или губы прыгают, теребит платье и не может отвечать. Как парализованный.
Удивительно это чувство страха. Все кажется опасным. Словно кто на мысли набросил черную шаль и душит. Даже дышать трудно.
Конечно, страх страху – рознь. По-одному боишься днем, в школе, по-другому – ночью, по-третьему – если тебя кто-нибудь напугает внезапно, по-четвертому – если всегда кого-нибудь бояться. Бывает, знаешь, чего боишься, а то и не знаешь.
Взрослые думают: «Озорной, ничего он не боится, ничего он не стыдится».
Вовсе это не так.
Врачи, те хоть скажут:
– Нервный, боится.
Да и то не всегда.
А уж хуже всего высмеивать.
Я много раз беседовал с такими, которые боятся по ночам: они очень несчастны. А родители думают, что все это пустяки.
Стукнет что-нибудь ночью, или сон приснится, а часто даже не знаешь, во сне это или наяву.
