– Правда, но не со мной. Завтра не получится. Через неделю – не знаю. Видите ли, обязательства, сроки, verbum…[51] Нельзя легкомысленно давать обещания.
Согласились.
– Неделя? А вдруг не успеем? Вдруг война и отравляющие газы?
– Да ну… Кстати, чуть не забыл: кто-то из вас спрашивал, бывает ли у лягушек насморк. А кто-то… ты, кажется, сказала: «Вот глупый». Кто-то рассмеялся, а спросивший смутился. Вопрос застал меня врасплох, и я не ответил. Так вот, я не уверен, надо еще порыться в книгах, но думаю, что очень даже может быть у лягушек насморк; не такой, как у людей, с чиханьем или без – не знаю, но дыхательные пути у лягушек есть, значит вполне возможно какое-нибудь воспаление.
Потом пошли дискуссии: что приятнее – чихать или зевать, что больше докучает – кашель, хрипота или икота, что больнее – зуб или живот, что хуже – веснушки или комары…
А в лодке мы решили создать научное общество. К примеру, возникает вопрос, как растет человек, или про мозг, или про поэта. Можно собираться после обеда или вечером, даже председатель не нужен и телефон. Кто хочет. Приходить не обязательно. Дошкольник тоже. И девчушка тоже. Если мамочка позволит. Каждый человек, даже из четвертого отряда или пятого класса, иначе воспримет, когда сам послушает. Засыпать не возбраняется. (Я тоже, случалось, задремывал на научных заседаниях.)
И мы вернулись: никаких потерь – даже в экипировке, никто не погиб в пучине, обошлось без дождя, мы образцово сухие, в панамках, до обеда еще целых полчаса.
Очень важная получилась эта прогулка на лодке, вроде и пустяк, но важная. Вроде пустяк, да, но она теперь знает, что зеленые листья в букете – это красиво, а он все-таки не засыпал песком муравья; ну а вдруг этот муравей тоже вернулся только что домой и рассказывает о своем приключении, о том, как остался цел и невредим.
Дошкольник спрашивал, все ли я знаю. Я – лишь немного, вот столечко, долю процента. И все же попробую объяснить, потому что знаю пять способов не драться; наверняка их больше, а я знаю всего пять, зато проверенных.
Ты, конечно, не злюка, не задира. Ты ужасно вспыльчив. Признаться, и я… Да, я тоже…
Помню, в школе (я тогда был такой, как ты сейчас) подружился я – безоглядно, в порыве – с одноклассником, а потом вижу – плохо дело: прохвост, врун, разгильдяй. Хочу с ним раздружиться, а он прицепился как репей. Как быть? Я ему говорю: так, мол, и так, ты такой-то и сякой-то, отцепись от меня. А он смеется, не обижается. Только пристает, вроде как в шутку: то ножку подставит, то шапку с головы сдернет, то толкнет…
Можно было, конечно, и по-другому, но как-то раз сунул он мне за шиворот снежок. У меня в глазах потемнело – будь что будет: выгонят из школы – пускай, Сибирь – пускай, петля – пускай… Оба опешили – и он, и учитель. А я на него с кулаками – и по морде, по спине, по шее. Кто виноват? Получается, что я: карцер, двойка по поведению, ну и дома нагоняй (родителей в школу вызвали).
Вот так. До сих пор мучаюсь. А все почему? Вспыльчив! Ни жены, ни внуков. Приятели – у одного положение в обществе, у другого пенсия и домик с садиком. Кто умер, тому венок от вдовы. А я один как перст, мучаюсь с этим своим изъяном. Я себе и наказание придумал. Поскандалил – изволь три раза кружным трамвайным маршрутом Варшаву объехать. Или полдня не курить.
Но я вот что скажу: вспыльчивый, порывистый может и кое-что умное сделать – тогда вспыльчивость даже достоинством оборачивается. Например, разозлишься, соберешь волю в кулак – и, черт побери, возьмешься за учебу.
Вот только приходится следить за собой, иначе драки, скандалы… Один стреляет, другой пьет, третий разозлился, что гол как сокол, и хоть и не вор, но горяч, неосмотрителен, порывист – и в беду попал. Да-а… У кого-то карта не идет – он в сердцах бросит карты и больше играть не станет, а другой в запале удвоит ставку. Так-то, брат, приходится держать себя в руках.
Пришла как-то ко мне женщина, с нею три сына. Ребята как на подбор, друг за друга – в огонь и в воду. И что же? Шишки, выдранные волосы, подбитый глаз, синяки, сломанные стулья, разлитые чернила; ну и соседи жалуются: мол, потолок трясется. Мама руки заламывает: психолог, помоги!
Выстроил я их в рядок и стал расспрашивать. А они: «Это он начал. А я что же – молчать должен? Он первый!» Спрашиваю: сколько раз в неделю деретесь? Не знают, не считали.
