Но я не знаю, не знаю священной тайны за семью печатями, никто ее не знает: как дух, этот вольный горный орел, выловленный во Вселенной, вдруг рождается, полный устремлений, призванный жить.
Ну вот ваши щеночки: лапки, ушки; нюхают, жмутся к матери. Или птенцы: зернышки клюют, пищат, слепые, беспокойные, все неловко, неумело. А ведь огромная тайна.
Тишина. А она шепотом:
– Да. Я тоже так думала.
– Довольны вы моим объяснением?
– Да!
Хотите? Хорошо. Я согласен. Я же обещал. Но только чтобы вы потом не пожалели. Потому что это совершенно бессмысленно. Да, конечно, я уважаю спорт, я знаю, что вы хотите нарядить меня в плавки и заставить побольше двигаться. Но вы сами убедитесь – это невозможно. Ну какой из меня спортивный комментатор?
Да еще именно сегодня, когда я хотел с вами об Элладе… По плану у нас Греция.
Греция и Эллада – это, видите ли, одно и то же.
В этой древней Элладе были два города – Спарта и Афины. Как Варшава и Краков, например, или Познань и Вильно, или Львов и Лодзь. Афиняне – греки и спартанцы – греки. Но у них была взаимная нелюбовь. Потому что в Спарте на первом плане – спорт, мускулы, снаряды, упражнения и войны; афиняне же, если надо, тоже могут быть героями, но предпочитают книги, скульптуру, театр, музыку. Так что афиняне считали спартанцев неотесанными дикарями и невежами, а спартанцы афинян – самовлюбленными неженками и пустомелями.
И вот на Спарту напали мессенцы – их воинственный вождь Аристомен атаковал Спарту. Спартанцы начали поддаваться. Уже Аристомен разбил в окрестностях Спарты свой лагерь. Уже мессенцы купали коней в их реке (это не Висла была, а Эврот). Ночью Аристомен прокрался в Спарту и повесил на спартанском храме свой мессенский щит. Позор, да. Но обессилевшие спартанцы спали; уже столько молодежи полегло в битвах.
Что же делать? А вы угадайте, как они поступили.
Собрался тогда совет старейшин и порешил послать гонцов в Дельфы – там был греческий храм (греки тогда еще были язычниками, в разных богов верили). В этом дельфийском храме сидели не гадалки, не цыганки, а жрицы бога Аполлона; они советовали, как поступить, если случалось несчастье. Назывались они пифии. И самая главная пифия приняла дары от спартанских гонцов, уселась на треножник (такой стул с тремя ножками) – сидит, нюхает фимиам и, вдохновившись, начинает говорить. Так вот, она посоветовала просить, умолять о помощи – угадайте кого? Тех самых афинян.
Что?! Они, спартанцы, будут умолять о помощи этих неженок? Ни за что! Позор какой!
Но выхода не было. Что станется, если Аристомен и мессенцы захватят Спарту? Плен или смерть.
Нечего делать… Не было тогда ни телеграфа, ни радио, так что они послали ладью, которой как-то удалось проскользнуть через мессенский лагерь (ведь Спарта, как я уже сказал, была осаждена). И – в Афины: помогите, пришлите нам на помощь войско и корабли!
Ну ладно. Послали. С нетерпением ждут помощи, вооруженных афинских отрядов. Ждут-ждут – ничего.
А теперь угадайте, что сделали афиняне.
Так вот, они прислали одного афинянина – Тиртея[61].
Но кто это такой? Может, какой-то невероятный силач, знаменитый спортсмен или великан? Нет. Обычный поэт, усталый и безоружный. Хуже того – хромой поэт. Вот. Обычный хромой человек, один и вдобавок слабый. И держал он в руках не меч, а лютню – такую греческую мандолину.
Он сказал, что споет им. «Спарта, – сказал он, – приветствую тебя, я афинянин». А где же войско? «Войска нет – я пришел один. Афины прислали меня, поэта, с лютней и песней вам в помощь».
Ах вот как?! Нас предали! Они это сделали нам назло! Посмеяться решили. Предатели. Смерть! Убить Тиртея! Этого хромоногого!
Дело в том, что когда в Спарте рождался ребенок слабенький или инвалид, его убивали, сбрасывали со скалы: какой же спортсмен из него, хлюпика, вырастет…
Вот так вот. Но бесстрашный Тиртей не испугался, а только заявил: «Народ Спарты, я безоружен». И еще: «Я афинянин, а значит, готов к смерти». Так поэтично он сказал, так гордо. Пускай его осудят на смерть. Он только просит разрешить в последний раз спеть, последней песнью проститься с Элладой, родиной, Грецией.
И что же – они согласились? Как вы думаете? Все верно. Они решили, что убьют его, но потом; им было любопытно, что он скажет, что споет.
Я прочитаю вам: он играет на лютне и поет.
Начинается песнь так:
