И еще меня беспокоит, что они ужасно дерутся. Не все, но многие. Самые спокойные, которые не любят драться, предпочитают остаться голодными – сидят на раме и ждут, пока драчуны улетят. Одного толстого воробья я уже узнаю: он всех гоняет. Сколько крупы ни насыплешь на доску, лучше сам есть не будет, только бы всех разогнать. Иногда воробьи отлетают в сторону и дерутся в воздухе. И каждый хочет оказаться сверху – наверное, чтобы клюнуть другого в голову. Я много раз видел, как дерутся петухи, а однажды видел, как петух дрался с индюком. Ужасная была драка. Петух был весь в крови и едва стоял на ногах. Он прятался под куст, куда индюк не мог залезть, потому что не помещался. Там петух немного переводил дух и снова выходил драться. И наконец победил – индюку пришлось уйти в другое место. Воробьи так ужасно не дерутся – крови я никогда не видел, даже не видел, чтобы они друг у друга перья вырывали. Хотя нет, в прошлом году прилетал ко мне один воробей с напрочь свернутым на бок хвостиком. По этому хвостику я его и узнавал. Он был очень беспокойный, может, поэтому ему в драке хвост и сломали. Вообще, у многих воробьев не хватает перьев в хвосте. Это хорошо видно, потому что когда они хотят напугать другого воробья, то распускают хвост. Я хотел их отучить драться и всегда топал или хлопал в ладоши, чтобы перестали. Но они не понимали – поэтому я оставил их в покое. Бывают еще смелые воробьи, которые не дерутся, но и не боятся. Если стукнуть о пол стулом, все улетят, а этот стоит, вытягивает шею и оглядывается, а потом начинает спокойно клевать.
Я уже две тетради заполнил записями об этих своих воробьях.
Столетиями трудилось человечество, возводя храм знаний. Кирпич за кирпичом, метр за метром поднимался он, все более величественный, гордый и необъятный. Рост его – дело тысяч жизней, усилия тысяч самых одаренных умов. И человечество по-прежнему не покладает рук. Каждый год дарит новые достижения, каждое поколение рождает новых зодчих духа, накапливает новые материалы для работы потомков.
И ребенок в школьные годы должен воссоздать этот храм в собственной душе, должен впитать его образ, усвоить его, объять и наполнить собственным «я».
Он начинает с азов, и неподготовленному разуму предстоит преодолеть столько трудностей: болезненно рождается идея, пробуждается стремление к свету и восторг познания. Ребенок не догадывается, какую чудовищную борьбу вел человеческий дух, как металась мысль слабого человека, прежде чем он смог узреть лучезарный лик хотя бы одной истины.
Ребенку ведомо только, что тернист путь к площади, где возносится к вершинам этот храм.
Беспощадно суровые требования предъявляют к ребенку те, кто вводит его в неведомый, чуждый, навязанный историей и окружением мир знаний. Требуют внимания, сосредоточенности и систематичности.
До чего же это чуждо детской душе, в которой живая наблюдательность, подвижность мотылька являются законом, принципом, необходимостью. Школа усаживает за книгу – а ребенок рвется к природе и жизни; велит думать и размышлять – а ребенок хочет смотреть и спрашивать; пригвождает его ум к одному предмету – а ребенок жаждет прикоснуться к десяткам.
Неужели нельзя использовать предрасположенности, заложенные в ребенке, неужели обучение, развитие детской души по принципу «все согласно природе» должно являться редчайшим исключением; неужели нельзя избежать горечи школьного периода, вернуть ребенка жизни, позволить ему спрашивать и постепенно развивать его разум так, чтобы он сам захотел познать корень знаний?
Можно и дóлжно.
Почему же до сих пор так не происходит?
Потому что трудно высечь будущее из прошлого, потому что каждый прогресс совершается медленно, потому что разумную мысль предстоит сто раз повторить, прежде чем она расцветет делом.
Чтобы понять современное состояние школьного образования, следует вспомнить историю его возникновения и развития.
Школьная программа была создана в эпоху Возрождения. Конкурировали при этом два направления. С одной стороны, открытие Америки обратило умы к изучению земного шара, к познанию материального мира; с другой – встреча с литературой Древней Греции и Древнего Рима побудила ученых исследовать прошлое.
Соединись эти два направления в школьной программе, образуй они единое целое, – пищей молодых умов стали бы и мир духа, и мир материи. Но победили те, кто оставался во власти чар совершенной литературной формы, утонченного способа выражения мысли.
Победили стилисты. Задачей школы стало обучение латыни и древнегреческому, и неумелое, не подкрепленное знанием детской природы преподавание привело к тому, что дети, которых оттолкнули от природы и жизни, свои лучшие годы проводили за грамматиками и словарями.
Печальный пример приверженности этому направлению – влиятельный Иоганн Штурм[106]. Его идеалом было воскрешение языка Цицерона и Овидия, а целью обучения – четырнадцатилетнего – он видел совершенствование ораторского искусства.
