Пять ошибок насчитывает Квик[107] в идеалах Возрождения: ученый ставился выше человека действия; литературе приписывалось большее непосредственное влияние на повседневную жизнь, чем она способна иметь; образовательная ценность виделась лишь в книгах при пренебрежении наблюдениями; стилистам Возрождения импонировал не дух, не содержание классических текстов, но их форма; педагог этой эпохи недооценивал детскую душу, полагая ее чистой доской, ценной лишь постольку, поскольку она может быть украшена знанием древних языков.
Однако эпоха Возрождения все же обогатила педагогику рядом полезных идей. Мы должны быть благодарны современнику Штурма Монтеню за его взгляды на обучение: человек учится, познавая не то, что происходит сегодня, а то, что произошло в прошлом или произойдет в будущем. «Мы трудимся, – говорил Монтень, – лишь над тем, чтобы заполнить свою память, оставляя разум и совесть праздными»[108]. Еще в XVI столетии Ратке[109] утверждал, что любое обучение иностранным языкам должно начинаться с изучения языка родного, что следует «сначала давать сам предмет, а затем толковать о нем»
Восхищение вызывают школы иезуитов. Они показали, как можно побудить молодежь к изучению предметов трудных, отвлеченных, сухих. Умели поддерживать интерес к знаниям. Иезуиты завоевывали сердце ученика и дарили науке его энтузиазм.
Все отчетливее обозначался прогресс в воспитании и образовании детей и молодежи. Коменский, Локк, Руссо, Базедов[110], Песталоцци и Фребель[111] совершают ряд потрясающих открытий в области детской души. Естественные науки приходят на помощь педагогике, обогащая ее бесценными наблюдениями, опытом и результатами исследований. Педагогика становится наукой материальной.
Обществу открывается то, к чему прежде оно было глухо и слепо; государства начинают относить вопрос школьного образования к разряду первоочередных. Ведутся все более оживленные дискуссии, в спорах проясняются многие неясные места, преодолеваются давние предрассудки.
Наконец под воздействием новых течений рушится канон школьного образования. В 1709 году появляется первая реальная школа. Затем следует ряд реформ. Самый беглый обзор школьных реформ в Германии, Швеции и Франции занимает в труде профессора Окольского[112] 250 печатных страниц.
Все больше претензий предъявляется классицизму – вплоть до забвения важнейших его заслуг: внимание сосредоточивается исключительно на недостатках. Естественные науки – молодые, свежие, полные жизненных сил – высвобождаются из-под его гнета, сталкивают классицизм с пьедестала, грозятся растоптать.
Растет в обществе неприязнь к древним языкам.
Как крайностью было увлечение эпохи Возрождения древними языками, так крайностью становится теперь увлечение естественными науками.
Культ материи подтачивает идеалы юности. Не раздадутся ли через триста лет голоса суровых судей?
Из алхимии и астрологии родились химия и астрономия – не проявится ли из неизведанных сил темного пока гипнотизма и спиритизма загадочный мир духа?
Имеет ли право анатом, держа на ладони человеческий мозг, утверждать, что у него в руках душа умершего?
Ученый анатом, ты не более чем фокусник, если твердишь, что знаешь все, что все познал. Лишь будущее способно вынести суд.
Знания дадут вам всё, знания заменят вам личное счастье, вберут в себя ваши устремления, объединят в едином порыве ваши силы; обеспечат цель в жизни, независимое положение, физическое и нравственное здоровье, влияние, уважение, удовлетворение! Смотрите, как счастливы ботаник, всю жизнь просидевший за микроскопом, математик – предводитель длинных рядов цифр и формул, историк, настолько погрузившийся в минувшие века, что дух его, на мгновение оторванный от любимых героев прошлого, тоскует по ним, словно по братьям-ровесникам.
Мы уверовали в волшебную силу знаний. Назвали книгу единственным другом, науку – единственной возлюбленной, исследования – единственным наслаждением, поиски истины – единственной целью в жизни.
Мы забыли спросить у этих пионеров мира науки, не мелькнула ли у них однажды при виде чужого счастья горькая мысль: «Мы не на то потратили жизнь», – не усомнились ли они в своих убеждениях, видя людскую нищету или невежество?
Быть может,
Мы безоговорочно поверили в силу знаний и с энтузиазмом устремились к ним. Мы не желали стоять у подножия, мы рвались к вершинам – все выше и выше.
И сегодня – на полпути, измученные, больные, печальные – стонем, сперва тихо, затем все громче:
– Это превыше наших сил.
А ведь эта жалоба раздается из уст самых стойких из нас.
Что дали нам знания в обмен на подорванное здоровье, на безвозвратно утраченную молодость?
