Чего я, однако, совсем не могу понять, это чувство обиды, которое вызывают у воспитателя слезы ребенка. Мать ударила – ребенок плачет, это ее сердит. Она ударяет во второй раз, чтобы ребенок перестал плакать. Тут кроется глубокое недоразумение. Мы называем плачем ребенка два совершенно разных явления: первое – это когда у ребенка текут слезы, несмотря на все усилия овладеть собой, – он плачет навзрыд, рыдает; и второе – когда в ответ на приказ или запрет ребенок устраивает нам скандал – орет во всю глотку, бросается на пол, поднимает на ноги соседей, устраивает всеобщее сборище. Наверное, именно это вызывает недоверие ко всем детским слезам.
У ребенка свои тихие печали, заботы и разочарования, свой одинокий мир. Ребенок меньше знает, меньше испытал, а значит, он сильнее чувствует. Сильнее чувствует, ибо впечатлителен, незакален, еще неопытен в страданиях. Мы храним в памяти куда тяжелее минуты, чем те, которые теперь переживаем, и знаем – время лечит. Ребенок стоит перед бедствием как громом пораженный. Мир холоден, жесток, беспощаден, мстителен, полон печальных неожиданностей, непонятен. Одна из первых существенных трагедий детской жизни – ребенок мочится. Какая требуется внимательность, чтобы помнить, что неясный сигнал, который дает своеобразное ощущение в нижней части живота, – предвестник мокрых штанишек и лужи на полу; и вот, кричат и бьют. Происходит что-то, чего ребенок не понимает, и чем больше страх, тем труднее ему понять. Ребенок оценивает свершившийся факт: чувствует тепло в бедрах, потом холод, потом видит, что под ним мокро, а потом крик, боль. Почему все это? Начинает плакать и опять не знает почему. Не знает, за что на него сердятся или бьют; страдает, боится и беспомощно не понимает.
9. «Дай ему попробовать». В нескольких популярных фразах я хочу предложить ряд воспитательных проблем, – разумеется, рассмотреть их можно только бегло. Под заголовком «Дай ему попробовать» я вскользь упоминаю о широкой области – диете ребенка.
Вот картинка из амбулаторной практики. Младенец в состоянии истощения (понос, рвота); мать утверждает, что кормит ребенка грудью. Я говорю сердито: «Если вы пришли, чтобы получить свидетельство о смерти, – предупреждаю: не дам». Начинаю не обследование, а следствие. Оказывается, когда были гости, «мой» дал ребенку кусочек селедки и немножко пива. Я язвительно спрашиваю: «Может, и огурчик?» Замешательство. «Как сказать… это такой сумасшедший: может, и кусочек сливы».
В приступе хорошего настроения, за выпивкой детям дают «отведать». Ясно, никому дела нет, что в комнате клубы дыма от папирос, ребенок перегрет – открывают окно. Веселятся редко, и надо не теряться. Хватит забот, возни с ребенком – раз живешь. Самый меньшенький, оглушенный шумом голосов и музыкой, громко выражает свое беспокойство – и эту редкую минуту забавы родителей, желания радоваться, нарушает назойливым писком. И ему суют, чтобы купить минуту покоя, не думая о том, что наказание скоро придет, болезнь ребенка повлечет за собой хлопоты, траты, ряд бессонных ночей.
Разумное питание ребенка – это часто мечта, раз заработок ничтожен, а потребности велики. Я где-то читал, что не дурная голова гонит бедняка к знахарю. Народ твердо знает, что в существующих условиях знание врача подводит. Врач говорит, что ничего нельзя сделать, или ставит невыполнимые требования. Знахарь утешит и подаст надежду. Нужны не лекарства, а чары.
У-у-у, осторожно. Это непросто. Заблудишься. В столь разных направлениях разбегаются тропинки, столько следов – свежих и затоптанных, больших и маленьких, на снегу, на песке. С дороги собьешься.
Одиночества нет. Есть разные и по-разному одинокие люди, есть по-разному одинокие мгновения. Нет одиночества – пустого и молчаливого? Ты бдишь, ждешь, прощаешься, борешься, ищешь – в хаосе, в тишине – неприкаянный, сиротливый. Вроде бы знаешь. Нет-нет. Показалось. Нет-нет. Одиночество доброе – да – приятное, и спокойное, и жесткое, и жестокое: его тепло, холод – это полынь или мед?
Снова один, дальше все время один – или
А есть – да – одиночество ребенка. Есть. Он хочет, чтобы мама была его и только его – и папа, и мир, и звезда с неба. И, наивно удивленный, болезненно испуганный, замечает, что нет – что один так, а другой иначе, а он сам должен искать и находить, – никто не выручит, не поможет. И он начинает строить свое здание – в сосредоточенном одиночестве, хорошо, если приязненном, не чуждом, не враждебном.
