Как любить ребенка полностью

Когда я думаю (случается), что хватит, что конец близок, – и только сомнительное нечто (последнее здесь и первое там), по другую сторону, успокаивает, – утешаю себя тем, что не менее утомительный и трудный момент я уже пережил, – момент рождения: первый вдох, первый взгляд. Жизнь – удивительное существо, несколько шумное и сложное – и тело, и дух…

Боль матери. О да! Но и его тоже – ребенка, – когда что-то сжимает кости черепа, когда чужая сила – первый крик. Воздух, словно кинжал в горле. В груди душно, внутренности словно наполнились ледяным холодом. Неумелый, беспомощный, голый и одинокий. Дрожит. Первая волна крови – уже своей собственной. Первое купание – непонятные, шершавые, болезненные прикосновения. Чужие стихии – воздух и вода.

Получилось. Дышит. Живет!

Первая спокойная сладость теплого молока. Грудь. Получилось. Сосет. Изумление, чудо. Надо – губами, языком, носом, горлом, глотанием! Первое трудное, неумелое принятие пищи. И – благословенный сон.

Первый испуганный взгляд. Вокруг свет, тени, тучи, звуки далекого мира. Что-то происходит? Его собственная, одинокая жалоба, когда больно.

Вздрогнул, потянулся, жмурится. Пошевелил головой, зевнул, вздохнул, румянец, морщит лоб, разглаживает, сто гримас лица, движения губ, рук, ног – лежит, смотрит. Познает себя!

Потому что пока все, что возле него, вокруг, над и внутри, – вместе – одно – неисследованное, неведомое. Подушка и мать, сияние лампы и тиканье часов – одно таинственное и большое целое (здесь, в комнате, там, за окном), и он – мутный хаос, загадка величайшая, первостепенная.

Смотрит, ждет. Проходят столетия. (Время ребенка не знает календарей.)

Ты исследуешь. Пробуешь. Упражняешься, юный гражданин. Хочешь узнать, выудить из хаоса. Извлекаешь из себя и впитываешь жизнь – другую, новую, тревожную, непонятную – уже гениально предчувствуемую и желанную.

То и дело на пятнистый сон младенческого ожидания ложится черный сон, когда, на сторонний взгляд, ничего не происходит. Трудолюбивый сон, который раскладывает, классифицирует, укладывает, строит – вот, улыбается – о-о-о, удивленный – о-о-о, страх – протест – не разрешает – соглашается – не хочет – требует – и спокойная тишина.

Мгновения – века – истории одного существования.

Он уже знает.

Есть духи добрые, заклятием-криком можно их призвать – ребенок успокаивается, услыхав знакомые шаги, предвестье того, что над его одиночеством склонится теплое, знакомое облако – и успокоит, даст, насытит, покормит – милосердная – кто? – мать.

Он исследует свой голос, собственное участие в хоре звуков. Кто они, откуда, с каких пор, где я???

Он исследует собственные руки, поначалу такие же чужие тени – непослушные, непонятные – частые – близкие – знакомые. Они появляются – исчезают – блуждают – теряются – нет их – ищет взглядом, преследует словом, зовет, просит – вот, сосет – смотрит – говорит им: «агу-гу-гу».

Его не выручит (не заменит) никто. Надо самому. Вот он узнал. Чудесный инструмент, который ему принадлежит, который он защищает, который то прижимает к себе, то отталкивает, – позволит бороться, завладевать. Сознательно вытягивает к миру – а-а-а – познать его – благословенный – опасный.

Ведет долгие разговоры – следит – задает вопросы. Думает – думает – думает… Пока не настанет торжественное мгновение творческого вдохновения, когда сначала неуверенный, светлее, смелее – и знает, уже раз и навсегда знает: тень руки, которую я вижу (это единственное, что послушно и мое), – это я!

Я призываю покориться его стараниям победить. Не играет астроном, исследуя бесконечность. Не играет бактериолог, следя за движениями жизни под микроскопом. Не играет путешественник, прокладывая тернистый путь к неведомым вершинам. Точно так же не играет младенец, исследуя неведомый мир своих рук, далекие гармонии ног. Вслушиваясь в собственное гуканье – это другое странное «я», которого он не видит, не может охватить, – а ведь оно важно, чтобы соединиться с жизнью, которая течет, действует, бурлит вокруг него, полна чужих приказов и запретов, аргументов и требований.

Слово? Не тешь себя иллюзиями. Оно тоже разочаровывает и подводит. Многое объясняет, но и обманывает (бьет и ранит).

Одинокое слово твое, детка, – только ты один его понимаешь так, как знаешь и чувствуешь, так, как хочешь. Нечасто оно попадает туда, куда нужно, чаще всего повисает в пустоте.

Смотри: ребенок сидит, стоит, ходит. Бежит, обезумев от радости, оторвавшись от чужой силы, которая носила, водила, поддерживала и сдерживала: Я сам. Я сама!

И падает или останавливается, и смотрит вниз, и проверяет, что это за волшебный ковер, что за крылья у него выросли, – ноги, которые несут, – я, моя власть.

Бьет палочкой по голове и смотрит: что это, что надо мной, какие там неисследованные полюса? Снова я – и все – голова – мысль, еще труднее, чем речь. А надо понимать, чтобы соединиться с жизнью, с миром, с собой. Познавай!

Всегда: один пальчик, два пальчика, пять, потом десять. Уже не пальцы: сто, тысяча, миллион. «А» и «Я» – столько слов, картин, символов…