Гюнтер и мисс Динглби стояли у кормы. Слуга Стефани скрестил руки на груди, его лицо в свете луны было серьезным. Когда Хэтерфилд подошел к ним, он положил руку на ограждение и его пальцы судорожно сжались.
– Мы можем как-то избавиться от этого английского преступника? – спросил он по-немецки у мисс Динглби.
– Вам не надо беспокоиться, – на том же языке сказал Хэтерфилд и протянул ему руку. – Позаботьтесь о Стефани, Гюнтер, или я буду преследовать вас с того света до конца ваших дней.
У Гюнтера хватило совести покраснеть. Он коротко пожал ладонь Хэтерфилда и тут же опустил руку. Хэтерфилд повернулся к мисс Динглби. Женщина внимательно смотрела на него, словно он был каким-то неизвестным ей животным, не похожим ни на один из известных видов.
– Передайте Олимпии мое спасибо, – сказал Хэтерфилд.
– Хорошо. – Она кивнула.
Хэтерфилд отвернулся, но потом в последний раз оглянулся на нее через плечо и произнес:
– Выздоравливайте!
– Лорд Хэтерфилд…
Но он, не слушая, прыгнул в Темзу. Его тело ушло под воду почти без брызг.
Когда Хэтерфилд подошел к своей камере, охранник побледнел при взгляде на него.
– Ты ничего не видел, – сказал маркиз.
За дверью сидел тюремный священник – на стуле у стола, где красовался французский бренди. Райт неумело пытался заниматься на его гребном тренажере. При появлении Хэтерфилда он поднял голову и заявил:
– Не понимаю, как это работает.
– Все дело в ритме, – объяснил Хэтерфилд, бросив шляпу на стол. – Вот, возвращаю вам ее. Доброй ночи, святой отец.
– Это я позвал его, – вставая, сказал Райт. – Подумал, что, может, вы решите воспользоваться специальной лицензией на брак. У меня есть кое-какой опыт по части незаконнорожденных детей.
Хэтерфилд расстегнул пиджак. На этот раз он не стал бороться с волной горя, которая со страшной силой захлестнула его.
– Это не нужно. Никому из нас. Принцесса сейчас плывет в Германию. Но, может быть… – Он обратился к священнику.
– Да, сэр?
– У вас есть с собой что-нибудь из тех стихов, которые могут подбодрить человека, когда ему совсем худо?
Райт отдал Хэтерфилду его пиджак, и он стал медленно застегивать пуговицы, взвешивая в пальцах каждый блестящий металлический кружок.
– Вы имеете в виду псалмы? – откашлявшись, спросил священник.
– Точно. Именно их. – Хэтерфилд повернулся к Райту. – Вы можете какой-нибудь посоветовать?
– Боюсь, вы спрашиваете не того человека, – ответил Райт, поправляя воротник и манжеты с запонками. – Но помню, там был какой-то про пастыря и долину смерти и еще что-то.
– Вот, точно! Я тоже помню, как моя мама читала мне его в детстве.
Трое мужчин приняли соответствующие случаю позы, сев на кровать и стул. Священник начал тихим голосом читать двадцать второй псалом. Слова парили над склоненными головами, улетая в теплую августовскую ночь.
В первый год учебы в Итонском колледже Хэтерфилда как-то вызвали в кабинет директора. Его обвинили в неслыханном преступлении – он якобы побрил лохматого до неприличия пуделя, принадлежавшего супруге этого директора. То, что пес стал наконец выглядеть пристойно, никого не волновало.
На самом деле Хэтерфилд ничего такого не совершал. Он вообще любил собак, даже комнатных. Но ему был известен главный, неписаный закон школы – ни за что не «сдавать» настоящих виновников тех или иных шалостей. Хэтерфилд знал, кто остриг пуделя. Но продолжал молча стоять – тонкий мальчишка перед целым рядом рассерженных взрослых с седыми бакенбардами, ожидая своего приговора, заложив руки за спину. Он никогда так не боялся, как в тот момент. В итоге ему назначили двадцать пять ударов розгами. Он перенес их без единого звука, и когда раны зажили, Хэтерфилд понял, что самое страшное – не само наказание, а ожидание его. Знание, что тебя ждет нечто ужасное.
И желание, чтобы все скорей закончилось.
Странно, что он вспомнил тот давнишний случай сейчас, когда стоял в зале суда, изнуренный полуденной жарой. Хэтерфилд чувствовал, как у него по спине стекает пот и, взявшись руками за ограждение, слушал монотонный голос судьи, который зачитывал его дело. Как и тогда, он был невиновен, но это никого не волновало. И его самого уже тоже. Произошло убийство, и кто-то должен ответить за это. Поплатиться своей собственной жизнью. Может, правда, что человеку прощаются все его грехи, если он невинно пострадал за грех другого? В такие моменты, как сейчас, люди вспоминают свою жизнь и представляют, какими могли бы быть, не делай они ошибок и выбирая правильные дороги на перекрестках судьбы.
