С этими учениями заканчивалась и первый этап нашей службы. Приехала мама, и мне дали увольнительную на целых два дня. Мама поселилась в домике по соседству, откармливала меня, расспрашивала обо всем и буквально не сводила с меня глаз. Эти два дня пролетели мгновенно, но вместили в себя целую вечность. Я знал, что ближайшие полтора года проведу за границей и до самого дембеля не увижу своих родителей.
Скоро я сдал все экзамены, мне присвоили звание сержанта и диплом радиотелеграфиста первого класса. С распределением мне повезло – в то время, как половина роты уехала в Афганистан, меня направили в Венгрию, где в то время находилась дивизия Западной группы войск.
Глава тринадцатая. Секешфехервар
В Венгрию поехал я один. Время в пути пролетело незаметно, и его сильно скрасил стремительный роман с хорошенькой проводницей. Эта милая женщина с золотой фиксой во рту, хоть и несла всю дорогу несусветную чушь, но являлась для меня в те минуты единственной радостью. На границе я вышел из поезда, и меня еще несколько дней держали в перевалочном военном лагере, а потом, вместе с другими молодыми солдатами, отвезли в часть. Так я впервые в жизни оказался в Европе, в городе под названием Секешфехервар. Штаб нашей дивизии находился в самом центре Секешфехервара и сам, в свою очередь, представлял собой отдельный городок, с глухим забором, казармами, административными зданиями и бензоколонкой. Весь городок был секретным объектом, и потому в письмах домой я не указывал обратного адреса, а лишь ставил номер почтового ящика.
На территории штаба располагалась комендантская рота разведки, состоящая из пяти взводов. Офицеров здесь было примерно столько же, сколько солдат. Меня определили во взвод ПВО, сразу же выдали новую форму, погоны и хромовые сапоги, и повели знакомиться с командирами и личным составом. Выяснилось, что я буду нести боевое дежурство, подчиняться лично заместителю командира дивизии и жить по индивидуальному расписанию. Уже на следующий день я заступил на вахту, так толком и не разобравшись, кто же я такой.
Прошла неделя, и в казарме все узнали, что я, хоть и ношу сержантские погоны, но отслужил всего полгода. Таким образом, для местных дембелей мой статус был ясно определен, и очень скоро случился мой первый серьезный конфликт.
Однажды утром во время умывания я вдруг получил такой неожиданный и сильный удар по пояснице, что у меня перехватило дыхание, и зубная щетка отлетела в сторону. Я повернул голову и разглядел невысокого коренастого парня из старослужащих, который ждал, пока я отдышусь и развернусь к нему лицом, чтобы выслушать правила поведения молодых бойцов. Вместо этого я ударил его сам, и драка завязалась почти мгновенно. Парень этот явно был на гражданке боксером, и потому досталось мне от него сильно, но это было не главное. Главное – то, что я не позволил ему унизить себя. Разговор наш, разумеется, не был закончен.
Той же ночью меня и еще нескольких молодых солдат, разбудили и провели инструктаж. Нам объяснили, что здесь все живут не только по уставу, но и по законам дедовщины, так что мы обязаны подчиняться, стирать чужие носки, убираться и вообще делать все, что нам велят. Коренастый при этом очень пристально посмотрел на меня и спросил, все ли мне понятно. Я ответил, что правила уважаю, но стирать никому ничего не собираюсь, а подчиняться буду только своему непосредственному командиру.
Завязалась новая драка. Из десяти новобранцев лишь двое повели себя, как мужчины, а остальные на все соглашались и только слезно просили не бить их слишком сильно. Силы были явно неравны. У дембелей была особая манера наносить удары прямо в грудь, чтобы не оставлять синяков. Это называлось «выговор с занесением в грудную клетку». Несмотря на это, свой синяк под глазом я тоже получил.
Наутро на все вопросы командира я упрямо отвечал, что ударился о косяк в темноте. Конечно, никто мне не поверил. Зато после дежурства ко мне подошел один из вчерашних дембелей и сказал спасибо за то, что я их не сдал. Мне до его благодарностей не было никакого дела, но эпизод этот стал важным для моей адаптации на новом месте службы. Дедовщина в этой роте была страшная – даже хуже, чем внутри Союза. Но меня больше не доставали.
