Каждую ночь, когда все крепко спали, я нес вахту и принимал зашифрованные кодировки в эфире служб ПВО. Школа радиста, пройденная в учебке, не прошла даром – даже в полусне, практически на автопилоте, я умудрялся записывать послания, идущие в эфире на большой скорости. Получив зашифрованную радиограмму, один из моих подчиненных выводил координаты на специальный планшет, напротив которого сидел дежурный офицер. Как только на экране появлялась цель, ее вели и проверяли на случай опасности. Если границам СССР что-то угрожало, давалась команда цель уничтожить. Помню, как однажды случился серьезный переполох: один молодой немец на своем самолете не просто пересек советскую границу, но и долетел до Москвы и приземлился прямо на Красной Площади. Не знаю, почему никто тогда не рискнул дать команду сбить его, но поплатился за всех министр обороны: Горбачев, который в те годы был президентом СССР, в тот же день отправил его в отставку. Наблюдая за тем, как разворачиваются события, я думал: какая удача, что парень этот решил пересечь не наш участок границы и не во время моего дежурства!
Я быстро учился, меня ценили, командир дивизии здоровался со мной лично. Мне уже присвоили звание гвардии старшего сержанта, уровень кандидата в мастера по азбуке Морзе (думал ли я о таком, когда завоевывал свои спортивные трофеи?), в подчинении у меня находилось несколько человек. Я начал курить.
Сигареты в роте были бесплатными. В казарме всегда стояло несколько ящиков «Северных» или «Гуцульских», самых дрянных, десятого класса, без фильтра. Казалось, нас специально к ним приучают, чтобы отвлечь от прочих мужских радостей. Раз в неделю мы получали увольнительные и ходили гулять в город – каждый раз все вместе. Не знаю, почему, но нам было запрещено выходить на улицу по одному. Секешфехервар оказался чудесным, очень красивым, зеленым, с замечательной архитектурой. Даже зимой здесь не было снега, только лили непрерывные холодные дожди. Витрины ломились от невиданных продуктов. Понятно, что все карманные деньги мы оставляли в местных магазинах. Мне как сержанту платили чуть больше, чем простому солдату – в пересчете на венгерские форинты, выходило целых пять рублей. Но в те времена мне и этого хватало.
В окружении всей этой европейской красоты во мне внезапно проснулась страсть к фотографии. Я искал интересные кадры, научился проявлять и печатать снимки, и мой армейский альбом быстро наполнялся фотографиями с друзьями на фоне улиц и скверов Секешфехервара. Отец, узнав о моем новом увлечении, сразу же выслал мне по почте фотоаппарат.
Помимо несения ночной боевой вахты, я, в качестве командира отделения, принимал участие во всех учениях. Во время серьезных маневров наша небольшая комендантская разведрота выходила первой и готовила локацию для всех остальных полков, а иногда – и для всей дивизии в целом. Учеба продолжалась. Мы много бегали, занимались рукопашным боем, кидали ножи и делали гимнастические упражнения. Я же, чтобы быть в еще лучшей форме, тренировался по ночам с небольшой гирей, качал руки и плечи. И нужно мне это было не только для каких-то гипотетических будущих сражений, но и для обыкновенных солдатских будней.
Прошло месяца четыре моей службы, и тема дедовщины, которая, казалось бы, была уже исчерпана, снова меня догнала. «Деды» накануне дембеля имели обыкновение напиваться и гнобить новобранцев. Ко мне не цеплялись, но иногда приходилось заступаться за молодых солдат, которые не могли за себя постоять.
Был у нас, к примеру, один несчастный парень, которому доставалось больше всех. Его постоянно били, забирали еду и тушили об него сигареты. Во время очередных учений, когда мы все спали в палатках в холодном дождливом лесу, он решил убежать. Но побег, чем бы он ни был оправдан, – это всегда дезертирство. И потому ему посоветовали написать рапорт командиру и рассказать об издевательствах в роте. Все быстро поставили свои подписи под текстом рапорта и принесли его мне. Я не хотел подписывать. Доносы, рапорты и всевозможные жалобные записки никогда не были моим амплуа. С другой стороны, дедовщина у нас, действительно, приняла к тому времени какие-то катастрофические масштабы, и я понимал, что с этим надо что-то делать. Я посмотрел в глаза этого парня и решился. Рапорт ушел к командиру.
