— Вроде кражи парика у министра обороны? — улыбнулась я, с нежностью вспоминая прошлое. Мне хотелось и одновременно не хотелось, чтобы Диглан продолжал говорить.
-Мне было двенадцать! — запротестовал он, но в этом веселом протесте чувствовалась фальшь. Мой друг всего лишь хотел сгладить слишком серьезный разговор, не вынуждая меня быть серьезной. Как и всегда. Я знала, что если попрошу его замолчать сейчас, он сделает это и не поднимет эту тему больше никогда.
— Мы оба тогда творили глупости, — мягко пробормотала я.
— Оглядываясь назад, я понимаю, что все это лишь для того, чтобы впечатлить тебя. Я знал, что ничего и быть не может, ведь ты принцесса, а я… Поэтому я никогда всерьез об этом не задумывался, не позволял себе задумываться. У тебя бывало когда-нибудь такое, чтобы ты гнала от себя мысль прежде, чем она оформится? Не давала себе даже закончить ее, не разрешала мысли стать настоящей! Эйлин, то, о чем я говорю, это фантом, призрак в моем мозгу. Ты ослепляла меня, и я не мог разглядеть его. А потом ты ушла, и я вдруг увидел простую истину, которую прятал от самого себя все эти годы. Мы никогда не…
— А теперь самое интересное, — громкий голос Лестериды разрушил мыльный пузырь, в котором мы находились. Мы с Дигланом оказались выброшены обратно в суровую негостеприимную реальность. Я с удивлением обнаружила, что мы стоим посреди улицы, на другой стороне которой возвышается особняк. — Надо как-то пробраться мимо его помощничков. Решвин трус, поэтому предпочитает прятаться за охраной.
Мягко сжав мои пальцы напоследок, Диглан расправил плечи и шагнул к Лестериде.
— Сколько здесь входов? Два? Парадный и черный? — задумчиво хмурился Диглан. Точно так же он выглядел, когда планировал вылазку за париком.
— Думаю, да, — Лестерида смотрела на особняк, как военачальник на неприступную крепость, которую собирается брать штурмом. — Через парадный мы внутрь точно не попадем, вылетим, едва ступим шаг. Они заметят нас моментально. А вот через…
— Нет, — покачал головой Диглан. — Как раз парадная дверь это наш шанс. Если в парадную дверь постучит… — он окинул нашу группу пристальным взглядом, — нищенка и попросит немного еды.
— Решвин скуп до невозможности. Он не впустит в дом какую-то попрошайку, — запротестовала Лестерида.
— А нам и не нужно, чтобы он ее впускал. Нам всего лишь надо отвлечь внимание.
— И кто же будет этой нищенкой? — поинтересовалась я.
Взгляды моих спутников тут же сошлись на одном-единственном объекте.
— Нет. Нет-нет-нет. Нет. Я готова на все, чтобы спасти мужа, но…
Я пожалела, что выбрала именно это слово, едва лишь оно сорвалось с моих губ, потому что Диглан сразу же помрачнел. Для постороннего взгляда незаметно, но я знала это его выражение лица. Удивительно, с какой легкостью я читала Диглана и как сложно мне было понять Лаэрта и Козлоборода. Как просто оказалось обмануться в каждом, кроме… Диглана. С какой легкостью я принимала желаемое за действительное и записывала людей то в герои, то в злодеи, забывая, что они всего лишь люди.
Прочистив горло, я продолжила:
— Готова на все, чтобы спасти Лаэрта, но должен же быть другой вариант.
— Хмм.. Знаешь, а в этом есть смысл, — окидывая меня пристальным взглядом от носков истоптанных туфель и до коротких торчащих в разные стороны волос, сказала Лестерида.
— Вот! — обрадовалась я. — Есть смысл в том, чтобы подумать о другом варианте и… О, нет… Ты не можешь быть серьезна!
— Могу. Прости, девочка, но ты действительно можешь быть очень убедительной нищенкой.
Обер-гофмейстерину хватил бы удар, если бы она это услышала. Да что обер-гофмейстерина, меня вот-вот хватит удар! Да, моя жизнь сильно изменилась и с тех пор, как я покинула дворец, я занималась разными вещами. И на базаре торговала, и огородом занималась, и в городскую тюрьму ходила, но нищенствовать… Для меня попрошайничество всегда было той самой чертой, за которую я не могла позволить себе опуститься.
— Платье идеальное, волосы можно немного испачкать, чтобы цвет был не таким приметным, и будет идеально, — вдохновлено журчала Лестерида.
Последний оплот моей гордости.
— Эйлин, — темные глаза Диглана смотрели на меня серьезно и ласково.
От этой щемящей нежности, пронизанной пониманием, мне хотелось зажмуриться и спрятаться. У одной из моих нянь бывали периодические приступы мигрени, во время которых она закрывала шторы, и мы сидели в комнатах тихо, словно мышки. Она говорила, что в такие моменты свет причиняет ей нестерпимую боль, настолько сильную, что хочется лишь зажмуриться и спрятаться от него, зарывшись лицом в подушку. Я никогда до конца не понимала, каково это, но, кажется, сейчас могу вообразить, потому что от мягкого любящего взгляда друга детства мне хотелось отвернуться, уткнуться лицом в его рубашку и заставить весь мир вокруг исчезнуть. Потому что я не знала, готова ли к такому взгляду, заслуживаю ли его. Эта мысль настолько поразила меня, что я на мгновение забыла, о чем идет речь. Забыла, что мой личный кризис может подождать, ведь сейчас перед нами стоит задача важнее.