В тюрьме я ни разу не была. В рамках благотворительных проектов обер-гофмейстерины дамы посещали городскую тюрьму. Они шли туда, вооруженные корзинками с провизией, минимум четырежды в год: в день рождения царствующего монарха, в день зимнего солнцестояния, на осеннее и весеннее равноденствие. Итого все четыре сезона оказывались охваченными.
Меня, разумеется, никогда не привлекали к подобным занятиям. Для юной принцессы было бы неприлично посещать место, где содержатся заключенные. Особы королевской крови вообще должны держаться подальше от тюрем. Даже если происходит дворцовый переворот и бывшего монарха ждет заключение, он никогда не окажется в подобном месте. О нет, королю создадут поистине королевские условия. Все потому что любой, кто оказывается на троне, знает: случись все иначе, он сам окажется за решеткой. Именно поэтому триста лет назад, когда мою далекую бабушку свергли с трона на целых шестьдесят восемь дней, она провела это время в Шерринском дворце, окруженная комфортом. Охрана стояла у каждого входа и выхода, бабушка все же была под арестом, но у нее были и пуховые одеяла, и перепелиные яйца на завтрак.
Итак, по всему выходит, что принцессы не предназначены для посещения тюрем. Ну, не место им здесь. Я же, однако, принцессой быть перестала. Теперь я просто жена, которая пришла навестить своего арестованного мужа-музыканта. Именно это я и сказала скучающему привратнику, сидящему в будке у входа.
— Часы посещений висят на двери, — зевая, сообщил он, даже не взглянув на меня. Страж порядка не выглядел грозной силой, сохраняющей постоянную бдительность. Просто уставший мужчина, ожидающий конца своей смены. Ему жарко и хочется домой. Даже форма на нем как-то странно топорщилась и висела мятым мешком. — Ждите еще полчаса, если хотите его навестить.
Он, наконец, посмотрел на меня и, немного подумав, сказал:
— Можете внутри подождать, наверное.
Меня препроводили ко второму рубежу. Такой же изнывающий от жары и скуки охранник, только чуть моложе и с черными, безжизненно повисшими усами.
— Посещение заключенного? — спросил он без особого интереса и после моего кивка недовольно пробормотал: — Полчаса же еще. Опять Верут пускает кого попало. Жалеет он вашего брата.
— Моего брата? — не поняла я.
— Баб, стало быть. Дуры вы, конечно, все, — охотно пояснил стражник. — К кому пришла-то?
От резкой смены темы я немного растерялась. Обстановка и так заставляла меня нервничать, а тут еще какие-то братья и дуры.
— К мужу. Он… его недавно арестовали. Лаэрт. Он музыкант, — невесть зачем добавила я.
— Музыкант? — отреагировал с неожиданным интересом стражник. — Ну, такой у нас всего один. Допелся, дружок. Надо же, а говорил, навещать некому. А вот, поди же ты, такая краля пришла. Ладно. Распишешься сейчас в журнале и пойдешь к своему милому. Не терпится небось.
— Не терпится, — согласилась я.
Не помню, как я расписывалась, как меня вели бесконечными коридорами — или они только казались бесконечными? — как стражник что-то рассказывал по пути. Помню лишь двери с маленькими зарешеченными окошками и пульсирующую в голове мысль «сейчас я увижу его». Мысль, растаявшую и оставившую в мозгу лишь зияющую пустоту, в тот момент, когда меня ввели в камеру.
Все потому что в сырой плохо освещенной комнатушке стоял вовсе не мой муж.
_________________________________________________________
* Ох уж эти три с половиной строки. Три строчки это хокку. Поэзия удел влюбленных. Однако время идет и появляется еще половина строчки. Японский муж вручает жене риэнджё — документ о разводе. Описанный выше обычай это сильно упрощенное описание средневекового развода в Японии.
— Кто вы такой? — вырвалось у меня, прежде чем я успела задуматься хотя бы на мгновение.
Молодой мужчина с запутанными светлыми волосами и настолько яркими синими глазами, что даже тюрьма не смогла приглушить их цвет. Его одежда не была ни новой, ни чистой, ни целой. Его ноги были босые. Однако же он держался с таким невозмутимым спокойствием, словно принимает меня в своей гостиной, а мы со стражником просто наносим визит вежливости. Он не казался ни напуганным, ни сломленным обстоятельствами, в которых оказался.
— Максимус Кларк. К вашим услугам, госпожа, — заключенный картинно поклонился.
Стражник презрительно фыркнул.
— А теперь еще раз попробуй.
— Кынтареца Мунтирь, — пожав плечами, ответил ничуть не смущенный мужчина. Он уселся на низкую деревянную кровать, застеленную лишь тонким подобием одеяла, с которой, видимо, встал, когда мы вошли. — Не самое звучное имя для артиста. Люди не запоминали, так что пришлось сменить.
— Ты не мой муж, — прошептала я, слишком ошарашенная, чтобы делать более серьезные выводы.
— Как не твой? Этот тип единственный, кто сидит за песни. Был еще мужчина, посмевший мочиться на статую матушки его королевского величества, но того отпустили позавчера.
— Я…
В сырой темной ловушке тюрьмы оказались только незнакомцы. Столько сомнений, размышлений, планов, и все ради того чтобы встретить в тюрьме совершенно постороннего человека.