Что-то подсказало ему, что лучше не шевелиться и не поворачиваться. А что, если это те, чьи лица будет последним, что он увидит в этой жизни? Зачем, непонятно. Ничего с собой у него теперь уж точно нет... Или было, но откуда? Мысль о том, что не следовало тогда совать нос ни в чье дело, спустя столько времени наконец посетила его голову, но тут же упорхнула, уступив место чистейшему страху, пригвоздившему его к земле. Патлатый головы не поворачивал, сидел, будто все так, как и должно быть, будто думал о чем-то настолько важном, что ничего вокруг не было, кроме, может, этой шумной мутной жидкости, которую принято называт водой даже в таком состоянии. На какой-то миг Николаусу почудилось, что юноша этот не живой, и это было последнее, о чем он подумал, преждке чем услышал за спиной женский голос, заявивший:
- Так-то он смотрит... Эй! ты там живой?
Патлатый повернулся. Сначала на его лице читалось неподдельное раздражение, затем он направил взгляд куда то в сторону, но все еще куда-то за Николауса, тут же будто просияв и виновато улыбнулся. Его взгляд опустился немного вниз и Николаус, боясь двинуться, уставился в его то ли карие, то ли серые, то ли зеленые, немного усталые глаза. Было неплохо видно, как эти самые глаза немного расширились и как патлатый нервно сглотнул.
- Чисто две рыбы на берегу, - заметил все тот же женский голос. А ты-то что молчишь, причина проклятий.
- А самому интересно, кто первый хоть что-то скажет. Ждать не люблю, а тут даже я не против!
Уши патлатого покраснели.
- И ты туда же!
- Спокойно, Мондхен, здесь лежит живой человек, который наверняка не очень понимает, как он здесь оказался и что за дураки тут стоят, поэтому...
- Первое я прекрасно знаю, - раздраженно буркнул наполовину растерянный, наполовину рассвирепевший Николаус, - а вот что за дураки тут стоят, - он резко повернулся, желая посмотреть на того, кто его разговорил, а еще заметить, что ему и дела нет до того, кто и этот болтун, и та женщина, и парень которого прозвали за что-то Лунишкой
Не получилось. Не вышло потому, что он понял, кто был тогда на непонятно как держащейся на воде лодочке, вся плававшей у корабля, когда уже потемнело небо и начался шторм. Он прекрасно помнил, как сквозь брызги он каким-то чудом углядел две фигуры: одну женскую, но немного грубоватую, и другую - с прилипшими на лоб и закрывшими лицо кудрями, в мужской одежде, но кто это: мужчина или все-таки женщина, он разобрать не смог. И теперь он видел, что это они. Они мотались вокруг, а когда судьба корабля была предрешена, и все молились, готовясь к скорой смерти, они все так же удерживались на волнах, будто ничего не происходило. Причина этому могла быть всего одна. Только было готовый наградить всю эту компанию колкостью, он потянулся к шее за кипарисовым крестиком, полученным совершенно недавно, чтобы, зажмурив глаза, шепча странную смесь из pater noster, signum crusis, confiteor (на всякий случай: вдруг согрешил особенно сильно, а покаяться забыл, и именно за это ему это все и выпало. Хотя что это он: то, с чего все это началось, и было его грехом!) и еще много чего, что он прилежно выучил и отлично знал наизусть, но то, что это конкретно значит на немецком, правда, не знал. Вокруг что-то прошуршало, и настала тишина. Минуты три он лежал с нарочито зажмуренными глазами, но наконец вновь открыл их. Перед ним спокойно сидел патлатый, ухмыляясь в песочного цвета пушок над верхней губой. Первое, о чем подумал Николаус, это насколько же такое выражение юноше не подходит, но только на секунду, в следующий же момент его сковал страх, и отступил он только тогда, когда в голову нечаяно ударила мысль: те двое ведь исчезли, а значит...
- Ты... Ты точно человек?
- А кто ж еще, - весело улыбнулся патлатый, - А ты думал, что из Ада явился и буду тебе досаждать? Есть за что?
- Есть, - он сам не понял, как сказал эти слова, но через пару минут (юноша ждал терпеливо) решил, что обратного пути нет.
- Если по-хорошему, то всем есть за что - так я думаю. Как бы ты не старался, в один прекрасный день можешь совершить такое, что всю жизнь не исправишь.
Кажется, патлатый знал, о чем говорит, но сказал это хоть и с горечью, но смешанной с улыбкой, будто он не только не хочет ничего исправлять, но и не очень против этого положения дел, каким бы оно не было.
- И что? Это они тебе, как ты сказал? "Досаждают"?
- Есть такое дело, - улыбка не сходила с лица юноши, но только пришли не из Ада, и...
- Так вот, значит, как,
- А может, я... не про тебя?
- А про кого? Про Ран? Не посмел бы.
- И правильно сделал, - хмыкнула женщина, - он - не то, что ты - понимает, кому что говорить.
- Чудесно подмечено, но бессмысленно, - заключил молодой человек, сам же и начавший эту маленькую ссору. - Хотелось бы знать, откуда к нам заявился этот хм... человек, если он скажет, конечно.
