Я пишу эти строки и чувствую себя главным героем рассказа Эдгара Аллана По «Черный кот». До того как затянуть петлю на шее своего любимца и повесить его на дереве, он вырезал коту глаз перочинным ножом. Признаваясь в преступлении, он пишет: «Я краснею, я весь горю, я содрогаюсь, описывая это чудовищное злодейство»[70][71]. Идея о том, что гендер подразумевает некоторую биологическую основу, получает все большее распространение, но все еще часто умалчивается, поскольку кажется налагающей ограничение на человеческий потенциал развития. Особенно это касается стремящихся добиться равноправия женщин. Впрочем, поразительные изменения, произошедшие за последние пятьдесят лет, – в основном они касаются появления дешевых и безопасных средств контрацепции – означают, что мы можем всё меньше волноваться по этому поводу.
Когда моя дочь Аннабель объявила, что она станет принцессой, когда вырастет, я попытался схитрить: «Знаешь, ты можешь быть и кем-то другим; например, доктором». «Хорошо, – отвечала она, – я буду принцессой
Откуда в детских играх берутся кровь и слезы? Возможно, ребенка впечатляют самые обыкновенные сказки: в классических историях братьев Гримм героев преследуют ведьмы-людоедки и настигает ужасная смерть, а злые волки наспех заглатывают невинных поросят; Золушка – сирота, а ее отвратительные сестры отрезают куски собственных ног, чтобы втиснуть их в крошечный хрустальный башмачок (и это не считая того, что в финале птицы выклюют им глаза). В первое издание сборника была включена сказка под названием «Как дети играли в мясника» (How the Children Played Butcher with Each Other); привожу ее текст:
Один человек зарезал свинью, и его дети видели это. После обеда они стали играть, и один сказал другому: «Ты будешь поросенком, а я мясником». Он схватил нож и вонзил его в шею своего брата. Их мать в это время была в доме и купала младшего ребенка; спустившись на крики, она увидела, что произошло, выдернула нож из шеи сына и в ярости всадила его в сердце первого сына. Затем она бросилась обратно, чтобы проверить, что делает последний ребенок, но оказалось, что за время ее отсутствия он утонул. Женщина впала в такое отчаяние, что отказывалась от всех утешений и наконец повесилась. Когда вечером того же дня ее муж вернулся домой и узнал о произошедшем, он обезумел от горя и вскоре умер[72].
Простейшие детские стишки и колыбельные обычно повествуют о плохом: колыбельки с детьми падают с верхушек деревьев, маленькие мальчики калечат собак, живущая в башмаке старая женщина жестоко избивает своих голодающих детей, а слепых мышей изрубают в куски ножами для разделки мяса. Кто-то подсчитал[73], что в одном из подобных сборников упоминаются восемь убийств, два удушения, одна казнь через отсечение головы, семь случаев потери конечностей, четырежды ломаются кости и так далее. Было проведено исследование[74], которое показало, что в современной детской телепередаче насчитывается пять сцен насилия в час, в то время как при чтении сказок этот показатель вырастает до пятидесяти двух.
Рис. 10. Иллюстрация к с тарой английской сказке «Колдунья и золото»
Современные сказки подвергаются гораздо более жесткой цензуре, однако и в них встречаются сомнительные эпизоды. Например, я читал своим дочерям ту версию «Золушки», в которой не упоминались добровольные увечья старших сестер, однако все варианты этого сюжета так или иначе обращаются к куда более страшной вещи: потерявшая любящих родителей девочка попадает в семью, которая ни во что ее не ставит.
Являются ли все бури и беды детских фантазий лишь отражением того, что мы читаем своему ребенку на ночь? Нетландия так или иначе небезопасна – происходит ли это потому, что в любой сказке есть намек на таящуюся угрозу?
Даже если мы выясним это, возникнет следующий вопрос: почему все истории, которые создает вид
Думаю, что здесь кроется важнейший ключ к разгадке тайны воображения.
