Студенты начинают искать глубинные причины: вымысел интересен, потому что он позволяет нам избежать реальных проблем. Жизнь трудна, а мир воображения легок и приятен. Когда мы пересматриваем сериал «Сайнфелд» или читаем Джона Гришэма, это позволяет ненадолго забыть о преследующих нас трудностях; в выдуманном мире легко спрятаться.
Тем не менее теория бегства от реальности плохо сочетается с глубинными закономерностями искусства повествования. Если от проблем действительно можно сбежать, большинство наших историй касалось бы исключительно приятных вещей; все бы шло хорошо и никто бы не страдал. Обычный сюжет выглядел бы примерно так (все писалось бы от редкого сейчас второго лица, чтобы читателю было легче ассоциировать себя с главным героем):
Вы играете в New York Yankees. Вы – величайший бейсболист мира и практически каждый сезон бьете собственные рекорды. Вы питаетесь в основном жареным мороженым, причем едите его с гладких животов моделей, расположившихся вокруг вашего роскошного холостяцкого шезлонга. Несмотря на огромное количество потребляемых калорий, вы остаетесь в идеальной форме. После того как вы отойдете от дел, вы станете неформальным президентом США, и, наконец установив на земле абсолютный мир, вы удостоитесь прижизненного высечения своего портрета на горе Рашмор[76].
Конечно, я преувеличиваю, но основная идея понятна: если фантазии являются бегством от реальности, то это довольно странный способ бегства. Выдуманные миры – это вовсе не мирные убежища: временно освобождая нас от проблем, они заманивают нас в собственные ловушки, заставляя переживать все новые стрессовые эпизоды.
Этот парадокс был впервые упомянут в «Поэтике» Аристотеля. Выдумка привлекает нас, поскольку дарит нам удовольствие, но, по сути, прибавляет к нему множество неприятностей: смерть, безысходность и тревогу. Знаете, какие книги лучше всего продаются? О жестоких расправах, убийствах и изнасилованиях. То же самое происходит и на телевидении, и в классической литературе: Эдип выкалывает себе глаза, Медея перерезает горло собственным детям, а сцена шекспировского театра завалена окровавленными трупами. Все это довольно тяжко.
В основе менее трагических историй лежит не меньше проблем, и читатель находится в постоянном напряжении: смогут ли Ллойд и Гарри из «Тупого и еще тупее» завоевать сердца своих возлюбленных? Будут ли вместе Сэм и Диана из «Веселой компании» или Джим и Пэм из «Офиса»? Выберет ли Белла оборотня или вампира? Охмурит ли «серая мышка» библиотекарша из нового любовного романа издательства Harlequin сексуального рейнджера? Проще говоря, в любом жанре история не получится, пока в сюжете не появится какая-нибудь изюминка.
Идеальные истории, которые удовлетворяли бы все наши желания, совсем не интересны; однако что насчет историй, которые правдиво изображают жизнь как она есть? Вот, например, портрет бухгалтера, который пытается закончить важную, но чрезвычайно скучную работу:
Мужчина средних лет сел за стол и безразлично уставился на клавиатуру. Он почесался – как можно более незаметно, хотя больше в комнате никого не было, – откинул голову и обвел комнату мутным взглядом. Навести порядок? Съесть что-нибудь? Он начал крутиться на кресле: один оборот, второй. На третьем он заметил свое отражение в окне и начал гримасничать. После этого покачал головой, сделал большой глоток холодного кисловатого кофе и повернулся к компьютеру. Он нажал пару клавиш и положил руку на мышь. «Может быть, стоит еще раз проверить почту?»
Теперь представьте, что этот абзац не предваряет какой-нибудь неожиданный поворот (например, внезапно в окне отражается странная женщина – очень толстая и почему-то голая; она стоит позади бухгалтера, потрясая ножом, или просто показывает ему средний палец), а является лишь частью книги из пятнадцати мучительных глав, в которых ничего не происходит.
