И песенка-то детская, ее в первом классе учили. Нужно было вместе с ней спеть, хоть это и глупо. Людвиг стоял, помнил молочный запах, помнил лавандовый запах, но скоро холод заставил забыть все, уничтожил, поэтому потом он даже будет молиться о том, чтобы снова началась бомбежка, хоть это и ужасно, – тогда он снова сможет оказаться с ней в подвале, и дышать, и слушать. Может быть, она опять закричит.
Влажное.
Мокрое.
– Иди на кухню, закончилось.
Вижу, Mutti. Не чувствую больше ничего. Зачем ей с Вальтером нужно было прощаться, разве они такие уж друзья?..
Когда Людвиг возвращается в их с братом комнату, Вальтер снова лежит на тоненьком матрасе. Отец заранее придумал, что должны быть такие, потому что нечего нежничать, а они мужчинами должны расти, крепкими.
– Ну и что это было? А? – Людвиг нависает над ним.
Вальтер отстраненно смотрит в потолок, как и во время бомбежки иногда смотрел – как будто бы ожидая, что сейчас черная злая смерть пробьет крышу, раскидает по комнате вещи и посмотрит в глаза.
– Ну вот теперь ты молчишь, да? Молчишь, как обычно. Послушай, ты же не немой, почему ты все время молчишь?
Вальтер улыбается. Странная у него улыбка, и этим бесит, раздражает будто бы специально. Людвиг трясет брата за плечи – смешно, потому что он гораздо меньше ростом, но от злости словно бы становится сильнее.
– Побежишь теперь маме рассказывать? Да?
И тогда Вальтер открывает глаза и говорит, по-прежнему глядя в потолок:
– Успокойся, я никому не скажу.
– Так я тебе и поверил!..
Вальтер легко стряхивает его руки и поднимается.
– Скоро Рождество! Почему ты все время молчишь? Она из-за тебя убежала! – кричит Людвиг ему вдогонку.
Брат выходит из комнаты.
И Людвиг потом много лет будет вспоминать, каким Вальтер выходит из комнаты – высокий, немного сутулящийся после неудобного положения на кровати, со следом от пружины возле локтя, с неровной кожей, отрастающей щетиной и спутанными темными волосами – как у него, Людвига, но лишь немногим светлее. Но это всегда на солнце было очень заметно.
На следующий день бомбардировки продолжаются, но в подвал они больше не спускаются. «Далеко, – объясняют люди, – ближе к Магдебургу, не по нам». Вальтер, наверное, ночь просидел с книжками внизу, потому что так и не вернулся в их комнату. Людвиг не стал выяснять. Впрочем, с утра не видеть брата почти привычно, у того вечно какие-то дела находились.
– Отец Розмари в Магдебурге, хоть бы с ним все хорошо было…
Лошади переступали с ноги на ногу, не могли успокоиться. В небе вспыхивали рождественские шары – и вправду эти вспышки от бомб напоминали елочные игрушки, стеклянные, яркие, расписанные вручную, которые только у зажиточных соседей были. У Розмари как раз. Людвиг старался не думать об этом.
– А почему отец Розмари все время ездит в Магдебург? Кажется, я его и не видел толком никогда.
Вопросы, подходящие больше семилетке, конечно, тринадцатилетнему – уже глупо, стыдно. Но он все время думал, постоянно. Почему в Шванеберге – мама, бабушка Анна, тетя Дедер, мелкий совсем Вальтер, он, Людвиг, еще не считающийся взрослым, но нет взрослых мужчин, совсем нет. Только папа Розмари, да и он часто пропадает, но по своим каким-то делам.
– Он ездит по делам партии, больше нам не нужно знать.
Людвигу бы хотелось знать больше – ведь это все, связанное с ее светлыми кудряшками, молочным запахом, что никак не мог забыть.
Странно, но иногда посещала глупая и странная фантазия – прийти к нему как-нибудь и сказать: «А я люблю светлые кудряшки вашей дочери, ее молочный запах, ее песню про принца и принцессу, это вы научили так петь?» Только об этом глупо мечтать, потому что Людвиг все равно никогда не решился бы подойти.
– Ничего. – Мама ловит его взгляд. – Может быть, он и согласится. Ты получишь достойную профессию, сможешь содержать семью. Все будет хорошо. Ты ведь все еще хочешь учиться столярному делу?
Людвиг не знает точно, но всегда как-то чувствовал дерево. И отец столяром работал раньше, показывал разное.
– Да больно я ему сдался.
– А ты не перечь сразу! Начинаешь, и не скажешь ему ничего. Розхен – кокетка. Но вежливая, аккуратная. А платья ей не шьют, в городе заказывают. Представляешь?
– Представляю…
Людвигу становилось хуже, тяжелее – как будто что-то черное разлилось внутри. «Почему она думает об этом? Обо всем подряд – о нарядах Розмари, о продуктовых карточках, отдельно, специально – о карточках на сахар?»
– Ну и как я зайду к ним? Как подойду, когда война закончится?
– Когда отец вернется, пойдете вместе.
Папа храбрый и веселый, с ним не страшно будет идти. Он отполировал тогда жиром для сапог старый ранец брата Розмари так, что он как новенький заблестел, а в школе больше не упоминали, не смотрели косо. Потому что тогда он не поднял ранец из грязи, нет. И не ударил Розмари, хотя очень хотелось. Он сказал: «Подними». И что бы он делал, если бы она не подняла?
Тогда бы над ним смеялись всегда, это было бы на роду написано. Всю школу, а может быть, и реальное училище – такая слава вечно, как вонь за крысой, тянется, преследует.
Но он сказал: «Подними, быстро».