Она отмахивается – лучше помоги простыню повесить, подхвати, чтобы по земле не волочилась.
– Ну половчее можно как-нибудь? Что же ты такой нескладный. Что Вальтер, что ты. Но он-то понятно…
– Почему понятно?
Мама чуть замедляется, трет костяшки пальцев, покрытые красными пятнышками от щелока, – сколько она ни мазала специальным косметическим вазелином, жиром, все равно не проходит. Только изредка, раньше, еще до войны, когда у них иногда случался избыток сливочного масла, она брала маленький кусочек и мазала руки им, тщательно втирая. Тогда ненадолго это помогало. Сейчас масло только для еды, поэтому руки мамы красные почти все время.
Людвиг даже иногда думал – если поеду в город, обязательно зайду в аптеку и куплю ей какую-нибудь специальную мазь, наверняка ведь есть? Аптекарь подскажет, если описать как следует. Поэтому он всматривался в ее руки, стараясь запомнить каждое пятнышко, каждую отслоившуюся чешуйку, которых в последнее время стало еще больше.
Вдвоем они справляются быстро, мама даже не ругается больше – постепенно Людвиг перенимает уверенность ее движений.
– Почему понятно?
– Ну ты же знаешь, что он в подвал упал в детстве, оттого и зрение…
– Я не знал, что зрение из-за этого портится.
– Его доктор смотрел. Сказал, что в голове причина, что-то там побилось. Не глаза, с глазами все в порядке.
Очень сильно пахнет мылом, свежестью воздуха, небом. Мама вдруг замирает с поднятыми руками.
– А где он, кстати? Что-то уже несколько часов не показывается. Я прощу, пусть выходит.
«И как ей сказать?»
Людвиг отступает на шаг, опускает глаза.
– Что? Вы о чем-то сговорились?
Она снова растирает руки, машинально срывая корочки, превращая поджившие ссадины в кровоточащие маленькие ранки. Так никогда не заживет. Нужно ей сказать.
– Вальтер ушел.
– Куда ушел? Гулять, что ли?
– Да, наверное. Гулять.
– А почему в глаза не смотришь? Он ведь редко ходит один.
– Да, и я думал, что мы пойдем вместе, но он…
– А что у тебя в нагрудном кармашке? – вдруг перебила она.
Людвиг легко прикасается к карману, ощущает очки Вальтера. И ни в чем не виноват, но так больно.
У мамы глаза сразу же делаются красными. Как и руки, они сразу же реагируют на все – но только не на порошок, на страшное, случающееся.
– А что ты стоишь? Почему не идешь искать его? Господи, он же беспомощный, он же слепой как крот без этих штук…
– Мам, он много лет так ходил, он ориентируется. – Уверенно, как можно более уверенно.
И потом – Вальтер ведь и на самом деле хорошо ходил по дому, никогда не натыкался на углы. И в лавку мог сходить, по деревне пройтись. Только в городе было тяжело, но они редко бывали в городе.
Господи.
Фрау Эрнст вытирает руки, фрау Эрнст бежит к соседям, плачет, зовет.
Вскоре весь Шванеберг ищет Вальтера.
Людвиг идет позади всех, практически плетется, на него уже поглядывают косо – дескать, ему же больше всех нужно найти брата, по-хорошему, ему бы первым нестись, бежать по полю, волнуясь и окликая
Но он уже откуда-то
Даже Розмари вышла, побежала к нему – в глазах страх, больший даже, чем тогда, во время бомбежки. Она останавливается, встретившись взглядом с матерью Людвига.
– Фрау Эрнст, я… я правда не хотела, чтобы так.
Она почти плачет. Что еще? Как вообще она с этим связана? Они ведь даже не попрощались тогда, когда он заметил их в подвале. И Людвиг не стал ничего передавать, никаких слов. И маме, кажется, невдомек.
– О чем ты, Розхен?
– Вальтер слышал… Он все слышал. Мы думали, что с лестницы ничего не услышит, и гул самолетов тут, но его слух…
Людвиг замер, понял. Вальтер не спустился с ними в подвал не потому, что так уж не боялся бомб. А просто они с Розмари спустились вдвоем. Он видел, что они спускаются вдвоем.
– Это что же, он – тебя… – Фрау Эрнст словно заново рассмотрела Розмари.
– Я бы могла… – Отчаянье в голосе. – Но только – очки… Все же засмеют за то, что у него очки. А Людвиг еще стал говорить, что он…
«Заткнись!»
Ему хочется снова зажать ладонью ее мягкий розовый рот.
Он говорил, что Вальтер придурок, и он на самом деле придурок, раз пошел один в белое холодное поле.
– То есть ничего плохого он не сказал, но Вальтер, наверное, обиделся… Но я не говорила, что буду гулять с ним! Не обещала. Правда не говорила.
Людвиг закрывает глаза.
– А ты ждешь, когда кто-нибудь более симпатичный вернется с фронта? Так? Так? Или что – неужели он, Людвиг? Да он же маленький. Ему тринадцать лет всего, как и тебе, дурочка, что это вы затеяли тут? А?
Людвиг не слышал никогда, чтобы маме приходилось так кричать. И на кого – на кокетку, на любимицу, на дочку гауптарбайтсляйтера, на Розхен со светлыми кудряшками. И в кого, неясно – тоже все женщины говорили – у ее матери гладкие волосы, прямые и блестящие, у отца тоже, у бабушки.