Это был вызов! Но поняла я это, лишь когда глаза Калоева загорелись сумасшедшим азартом. А дальше… Дальше в мусорку полетело все, что попадалось под руку. Я засмеялась. Он с переменным результатом делал бросок за броском.
– Учись, мальчик, пока я жива.
Я встала и, театрально откланявшись, четким броском забросила в импровизированную корзину яблоко. Попала! Калоев еще больше завелся. Мы пили, пьяно хохотали, а когда снаряды заканчивались, возвращали их из мусорного ведра. Если я хотела его отвлечь, то у меня это получилось.
– Десять – семь. Ты опять продул.
– Я требую сатисфакции!
– У тебя было шесть попыток! – пьяно хихикнула я. – Скажи спасибо, что мы играли не на желание.
– Кто сейчас играет на желание, Уль, ты что?
– Нет? А на что тогда?
– На раздевание, конечно.
Не знаю почему, но мне это замечание показалось ужасно смешным. Зайдясь в остром приступе хохота, я повалилась на кухонный диван. Почувствовала, как тот прогнулся, потому что Эльбрус рухнул рядом. Смех стих. И его, и мой. Наши глаза встретились.
– Спасибо тебе.
– За что?
– За этот вечер. Я… – Калоев прокашлялся. – Не помню, когда в последний раз чувствовал себя так беззаботно.
У меня перехватило дыхание – настолько сильное на меня произвели впечатление его слова.
– А раз все так, как ты говоришь, почему у тебя тогда такая кислая физиономия? – попыталась свести все к шутке, но Эльбрус как будто не понял моего намерения. Или просто не захотел принять предложенных правил игры.
– Мне стыдно за то, что я могу испытывать какие-то позитивные чувства, когда моей жене так плохо.
Блин, он же, сто пудов, пожалеет об этой откровенности! Вот сто пудов. И как мне быть? Что говорить? Как его поддерживать?
– Это неправильно.
– Я знаю, – вздохнул и, резко меняя тему, вдруг предложил: – Может, кино какое-то глянем? Я сто лет не был в кинотеатре. Все новинки – мимо.
– Давай.
Диван в гостиной я никогда не складывала, потому что любила на нем поваляться. Странным было лежать на этом самом диване с кем-то. Пусть даже этот кто-то вряд ли бы посягнул на мою честь.
Решив не тратить времени на долгие поиски фильма, включили первый попавшийся. Но тот был таким скучным, что я уснула еще, кажется, на заглавных титрах.
Уснула, да... И снился мне сладкий сон. Кто-то целовал мой затылок, плечи… Задирал футболку, касался изнывающей груди, скользнул горячими сухими ладонями под широкие шорты.
Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Я вообще не уверена, что должна оправдываться. Но, наверное, все дело в том, что мне довольно часто снились сны такого эм… содержания. И очень-очень долго, может быть, непозволительно долго я действительно не понимала, что эти руки и эти губы – вовсе не сон, а оглушающая своей чувственностью реальность.
Он был большим. В том полусне я поняла, что именно о таком партнере я всегда и мечтала. Потому что даже большие девочки вроде меня хотят порой почувствовать себя под защитой еще большей силы. И я растворялась в ней. Я подчинялась каждому его движению. Я выгибалась, ластилась как мартовская кошка, подставляясь под его ласки. И шептала:
– Еще, сильней… Пожалуйста.
И когда его пальцы грубо выкрутили соски, я едва не заплакала. Потому что да, мне это именно вот так было нужно. Чтоб саднило, чтобы по огненной ниточке, соединяющей вершинки груди с клитором, вместе с удовольствием текла боль. Такая нестерпимо-сладкая, что я стонала.
Я потом часто думала о том, когда же я, наконец, проснулась. Когда проснулся он?! Может быть, в момент, когда Эльбрус перевернул меня на живот и потянул бедра вверх, подстраиваясь? Нет, нет… Тогда я все-таки еще мало соображала. Меня разбудила боль. Невыносимая. Острая. Режущая. Будто меня посадили на кол. Впрочем, где-то ведь так и было.
Со мной случился шок такой силы, что я не смогла даже закричать. Кажется, Эльбрус что-то шептал мне на ухо, но я не разбирала слов и потому не была уверена, что он понимал, кому их адресует.
Рывок. Я сжала в зубах подушку. Еще один… Зарычала.
Вполне естественные движения, да, однако мне казалось, что меня при каждом толчке буквально выворачивает наизнанку, так плотно мои мышцы обтягивали его плоть. Я тогда не думала об этической стороне происходящего. Гораздо больше меня беспокоил тот факт, что я, как ребенок, проснувшийся от кошмара посреди ночи, не могла пошевелиться, не могла выдавить из себя ни слова, чтобы позвать на помощь.
– Аа-а-а! Хватит! Хватит, пожалуйста, – сумела-таки прохрипеть я, но, наверное, слишком поздно. Калоев, я уже сопоставила, что это мог быть только он, толкнулся в самый последний раз и, сотрясаемый крупной дрожью, разрядил в меня всю обойму.
И вот тогда уже он очнулся. Даже в шоке я уловила момент, когда это произошло, по тому, как напряглось за спиной его тело.
– Уля? Господи Иисусе. Ты что тут делаешь?
– Я что?! – заорала я и, с трудом отбившись от его попыток меня удержать, убежала в ванную.