– Сейчас приду, – крикнул я Фитчу, помогая ей удержать равновесие.
И едва расслышал его ответ:
– Я сяду в этот вагончик. Потом подойди пристегни меня.
Дорожка словно покрылась зыбучими песками. Каждый шаг давался мне огромным трудом, внутри поселилось эгоистичное желание еще побыть втроем, продлить время Фитча с нами. Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и приказал себе думать о хорошем – о том, что с помощью командира космического корабля Фитча мы одержим межгалактическую победу. Потом представил, как мальчику постепенно становится все хуже, как его тонкая, как бумага, кожа окрашивается в такие цвета, будто каждая ее клетка пылает огнем. Напомнил себе, что вирус пожирает его мозг, каждую минуту уничтожает крохотную его частичку и уже добрался до синапсов. А потом открыл глаза и увидел его в вагончике – такого живого и радостного.
Фитчу, верно, казалось, что он уже вознесся в небо и под свет Ориона летит к Юпитеру или Венере. От нетерпения он ерзал на сиденье и потирал руки. Я запахнул на нем новую курточку, вытянул ремни и пристегнул его. Он спросил, можно ли ему потом мороженое, а я чуть не ответил – конечно, сколько пожелаешь. Потом всмотрелся в его лицо и подумал: что, если это последнее желание космонавта, знающего, что домой он не вернется? Я дал мальчишке пять и велел держаться покрепче. А еще сказал, что его миссия – спасти мир, что я хочу слышать, как он вопит при виде звезд и вскидывает руки высоко-высоко, чтобы дотянуться до самого неба.
В последний раз я помахал ему из-за пульта. Фонари у входа на аттракцион высветили оранжевым его фигурку среди других возбужденных предстоящей поездкой детишек. Я нажал красную кнопку, и цепи зазвенели, выпрямляя состав. С каждым звуком по моему телу прокатывалась дрожь, требуя немедленно остановить карусель. Дорри с другими родителями стояла у ворот под присмотром охраны. Я опустился на сиденье в темной кабинке и стал ждать. В какую-то секунду мне показалось, что я слышу, как кричит Фитч, и что более счастливого визга я в жизни не слышал, потом грохот «Осириса» заглушил все остальные звуки, а затем наступила тишина.
Мы с родителями возвращались домой в Пало Альто из Миннеаполиса, с запоздалых поминок моей кузины Кайлы, которая три месяца назад ушла с помощью эвтаназии. В последний день путешествия я уснул на заднем сиденье; сквозь трещину в оконном стекле тянуло дымом, и запах напоминал мне о доме. Было жарко, голова кружилась, а когда я поднимал глаза к небу, звезды неслись по нему с бешеной скоростью, будто кто-то проводил по вселенной кистью. Но отец не захотел останавливать машину. Сказал, мы как раз успеваем к намеченному времени. Очнулся я через неделю в чумном отсеке больницы; родители смотрели на меня в окошко карантинного бокса.
– У детей, с которыми ты сидел, пока шли поминки, выявили вирус, – прозвучал мамин голос из интеркома рядом с кроватью. – Их родители клялись, что сделали анализы перед церемонией. Мы думали, тебе ничего не угрожает. Прости нас, Джан.
– Гребаные фабрики микробов, – буркнул я, стараясь сфокусировать зрение.
В горле першило, каждое произнесенное слово провоцировало приступ кашля. Я вспомнил, сколько воняющих дерьмом детских ручонок тронуло мое лицо, когда мы играли в «Твистер», вспомнил, что вентиляция у тетушки в подвале работала из рук вон плохо. Моими соседями по палате были в основном взрослые – одни лежали на своих койках и таращились в потолок, другие явно были без сознания, и медицинские приборы вдували им в легкие воздух.
– И как сейчас дети?
– Кента в реанимации, остальные боле-менее нормально, получают генную терапию, – ответила мать.
Я кивнул, и спину прошило острой болью. Хотелось уснуть и не просыпаться целую вечность.
– Детская схема лечения для взрослых, похоже, не годится, – объяснил отец. – А может, появился новый штамм. Врачи теперь считают, что болезнь передается не воздушно-капельным путем, впрочем, точно никто не знает. Какие-то студенты вроде бы заразились на пляже, возможно, инфекция была в сточных водах.
Тело стало чужим, я будто смотрел на него со стороны. Не чувствовал простыню, укрывавшую мои ноги. Кожа на руках сделалась удивительно бледной, почти прозрачной, казалось, я превращаюсь в некое глубоководное существо.
– Что со мной происходит? – спросил я.
Родители, обнявшись, покачали головами – до сих пор я не видел, чтобы они так открыто проявляли нежность друг к другу на людях.
– Мы не знаем, – сказала мама.
Слышно было, как бегут по коридорам врачи и медсестры, торопясь к больным, как бубнит неподвижный пациент, как тихо взрывается что-то в дефибрилляторе. Я хотел сказать родителям, что я люблю их, но губы будто склеились. И удалось только что-то невнятно промычать. Мама заплакала и прижала руки ко рту. Кожа становилась все более прозрачной, по венам поплыли звезды. Мама заговорила по-японски, что делала только в минуты особо сильных огорчений. Отец стал звать на помощь. А я на секунду зажмурился.
