Как высоко мы поднимемся в темноте полностью

В себя я прихожу в темноте. Непонятно даже, открыты ли у меня глаза. Я зову на помощь в надежде, что придет сестра и включит свет или кто-нибудь из соседей отзовется, чтобы я понял, что не один. Больничной пижамы на мне уже нет, кажется, я одет в футболку и джинсы. Трубка из носа больше не торчит, и обезболивающее не поступает в вену из капельницы. Воздух под босыми ногами по ощущениям примерно такой, как дети представляют себе облака – можно разорвать руками и в то же время запрыгнуть сверху и поваляться, бесконечность и мягкий кокон одновременно. Воздух над головой удивительно легкий, словно гравитация исчезла, однако при такой физике должна присутствовать заземляющая сила. Провожу руками под ступнями, но все равно не понимаю, на чем же я стою во тьме.

Бреду вперед, и вскоре до меня доносятся голоса. Где ты? Я тебя не вижу. Телефон не включается. Мой тоже. Не молчите, говорите! Тела, раскинув руки, идут на звук и сталкиваются – ударяются друг о друга грудью, стукаются лбами, как бильярдными шарами. Мы начинаем считать, понимаем, что всего нас десять. В основном люди, как и я, попали сюда из чумного отделения больницы, но есть и те, кто делал что-то обыденное. Адвокат из Вашингтона собирался на работу и ел овсянку с дочерью. Бандит недавно вышел из тюрьмы, где отбывал срок за ограбление брата. Студент и влогер, снимающий ролики про компьютерные игры, рассказал, что ему только вчера поставили диагноз. Он лежал в кровати и играл в игру, надеясь, что еще успеет пройти ее до конца. Пожилая женщина говорила по телефону с дочерью, только что похоронившей своего ребенка.

– В последнее время дочка сильно кашляла, – объясняет она. Очень громко объясняет, почти кричит, хотя разделяет нас по ощущениям всего пара футов. – Я убеждала себя, что это грипп.

– Меня навещали в больнице родители, – произношу я на чистейшем английском, без намека на японский акцент.

И сам кайфую от вылетающих изо рта звуков – идеальный калифорнийский парнишка, смакует на языке окончания слов, будто они из сиропа сделаны.

Все замолкают, и тишина так звенит в ушах, что болят барабанные перепонки. Я щиплю себя, чтобы проснуться. Надеюсь, что увижу глядящих на меня родителей. Закрываю глаза, открываю снова. Топаю ногой по не-полу, пытаясь преодолеть силу, которое меня держит, или прорвать воздушное одеяло, на котором стою.

Говорю:

– А вдруг отсюда можно выбраться?

– Но что, если нам положено оставаться здесь? – спрашивает кто-то.

– Я сидеть и ждать не собираюсь, – заявляет адвокат.

– Может, нас поместили в карантин? – предполагает пожилая женщина.

– Будем держаться вместе, – решаю я.

– С фига ли ты раскомандовался? – влезает бандит.

– Он единственный, кто хоть что-то полезное предложил, – осаживает его адвокат.

Ухватив друг друга за талии, мы паровозиком движемся во тьму, я ощущаю рядом тела своих спутников. Адвокат спрашивает, у кого какие версии, и вскоре мы приходим к выводу, что так или иначе оказались тут из-за чумы. Никто не знает, как давно мы здесь. Мы не устаем, не чувствуем голода. По логике впереди должен быть какой-то край, дверь или лестница, ведущая прочь отсюда. И кто-нибудь должен нас услышать, если мы закричим изо всех сил. Пожилая женщина начинает петь, чтобы нарушить молчание, все подхватывают, а потом по очереди предлагают, что спеть еще – «Битлз», «Карпентерз», «Токинг Хедс».

Я как раз распеваю «Кокомо», когда адвокат вдруг ни с того ни с сего признается, что у него был роман на стороне.

– Ну и зачем нам эта информация? – спрашивает геймер. – Просто так?

– У меня семья есть, – объясняет адвокат. – Боюсь, жена меня бросит.

– Не исключено, – отзывается пожилая женщина. – Но если ты с ней нечестен, у вас уже никогда ничего хорошего не получится.

– Мы типа теперь душу друг другу изливаем? – не унимается геймер. – Ладно, мой старший брат погиб в аварии, водитель, который его сбил, скрылся с места происшествия. А нечего было путешествовать с плохой компанией. Впрочем, я и сам не святой.

– Моя мать умерла от передоза, когда я был маленьким, – делится бандит. – Нет-нет, вы не то подумали. Я плакал ночами напролет, и она принимала стимуляторы, чтобы хоть как-то держаться. Отец всю жизнь винил меня в ее смерти. Отвратно со мной обращался, мудак старый.