И повезло же напороться на Баз Ле Корню.
Мокасин на ней сейчас не было, ей нравилось ходить босиком по мху. Задержать бы этого мальчика, показать ему что-нибудь – надо только придумать, что.
Но он уже прошел мимо. Левое его плечо выглядело как вывихнутое из-за чего-то, что он бережно нес в руке. То, о чем никто не должен был догадаться, а увидеть тем более.
Он мог бы еще это выкинуть, но оно уже вросло в него вместе с чувством вины.
У Дейворенов шторы задернуты, но это ничего не значит – здесь всегда так.
С покойным Тим разговаривал только раз. Дейворен читал у калитки подобранную с дорожки газету и сказал, что война началась.
«Всегда думал, что захочу повоевать, если начнется еще одна. – С Тимом он заговорил, как с любым случайным прохожим. – Война сближает людей, знаешь ли».
«Да? – проблеял Тим, чувствуя, что ирландец не видит его в упор. – А вы убили кого-нибудь на войне, мистер Дейворен?»
«Убил ли? – Тут он все-таки посмотрел – не видя. – Да, пожалуй. Несколько человек. Можно и так сказать».
Казалось, что утро колеблется вокруг них.
Этим утром, когда весы тоже колебались, он первым делом зашел в гараж, открыл старую аптечку за рулонами ковролина и металлической сетки и сунул в темноту хохолок. Другие свои талисманы он не стал трогать. Захлопнул дверцу. Может, он никогда больше ее не откроет, но она все равно откроется. Уже открывалась, у него в мыслях, сама по себе.
В кухне на него пахнуло завтраком и другими вещами.
– Что-то ты рано, и причесался к тому же! Что это с тобой, Тим?
Он правда намочил волосы и пару раз махнул по ним щеткой. Челка липла ко лбу.
– Ради дня рождения, да? Ну кто бы мог подумать! – Она надвинулась и прижала его к своему фартуку. Он ненавидел это: щека сплющилась, плечо вообще как у горбуна. Она чуть не придушила его, но вырываться не полагалось, и перед глазами стояло – видение? раньше они не посещали его – размытое белое пятно с сернисто-желтым мазком в середине.
Удовлетворившись наконец, она его отпустила.
– А папа вот припозднился. Вручим тебе подарок, когда он побреется, папа достал его с великим трудом. Знал бы ты, Тим, как много ты для него значишь. Он так гордится тобой.
Он ел овсянку с комками и со всем этим утром, когда горе нахлынуло на него с новой силой. Он чуть не заплакал, когда она открыла духовку, где пекся торт. Да и заплакал, в общем, но сдержал себя – так, пару пузырей из носу пустил.
