– Следовало бы послать за Клемом Даусоном. Клем починил бы, – сказал Хэролд; случалось, он разговаривал суховато.
На сей раз Ивлин избежала того, от чего невозможно было уклониться утром в одном из каменных ущелий, появившихся в их городе стараниями прогресса. Похоже, ей никак не миновать встречи с Даусонами. Хотя перед ней оказался во плоти один только Клем. Под пиджаком на нем был твидовый жилет, каких уже давным-давно не носят. По крайней мере это давало ей определенное преимущество. И выражение его лица тоже. Чего-то в нем недоставало.
– Кого-кого, а уж вас, Клем, я никак не ожидала встретить в городе, – таким вот лихим тоном она разговаривала обычно с сильными, но безобидными представителями мужского пола.
Он пробормотал что-то про своего поверенного. Или про поверенного Несты?
– Вы знаете, – сказала Ивлин, – я ужасно рада, что Неста в ваших руках. – Однако тотчас отвернулась от них, от красных пальцев, беспомощно сплетенных на жилете. – Бедняжка Неста столько раз создавала дом для других, уж не говорю о ее скитаньях по Европе с Эдди Вулкок. Так отрадно видеть, что теперь она создает свой собственный дом.
Речь вышла удачная, даже изящная, Ивлин чувствовала, ею можно гордиться.
– Не создавала она дом. Дом уже был, – сказал Даусон.
– Но женщина прибавляет какие-то милые мелочи.
Ветер – не тот, что сотрясал дом на скале, – промчался по бетонному ущелью, протрещал между ними.
– Не из тех она была женщин, – сказал он. – Никаких выкрутасов. Да и я не из тех, кому приятна всякая суета.
– Все получилось просто превосходно. У меня такая тяжесть с души. – Ивлин обрадовалась, что можно быть искренней.
Пока до нее не дошло – Даусон говорит о Несте в прошедшем времени. И она почувствовала, что вся в гусиной коже.
Даусон странно вытянул губы; сухожилия на шее напряглись, точно проволока в той мудреной штуковине. Сейчас он похож на одно из своих же изобретений или на какую-то сбивающую с толку современную скульптуру. Скульптуру, что непрестанно движется сама по себе.
– Неста больна, – услышала Ивлин.
Губы Даусона под рыжей щетиной усов все еще вытягивались в поисках нужного слова, и казалось, так будет вечно.
Надо самой попытаться положить этому конец.
– Вокруг столько больных, – согласилась Ивлин. – Вирус гриппа. Я иной раз думаю: чем мы хворали до того, как были обнаружены эти вирусы? Для всех, у кого не в порядке бронхи, в это время года ветер такой предательский.
Она поспешно опустила глаза. Не помнила она, как там у Несты с бронхами. Но кашлянула за всех тех, кто подвержен бронхитам.
Выражая сочувствие, она твердо решила и дальше сочувствовать лишь в общей форме. Не станет она смотреть в остановившиеся, подернутые слезой глаза Даусона.
– Я что хочу объяснить, – о чем-то он просил. – Неста сама туда пожелала. Для лечения. Уж одно это лечение должно быть ужасно. Я бы ни за что ее туда не поместил… если бы не ее желание… хотя по дороге в эту преисподнюю мы и правда повздорили… она бросила мусор не в то ведро. Это, вероятно, было последней каплей. Для нас обоих. Мы оба слишком добросовестные. И молчаливые. Два молчания, знаете ли, могут в конце концов глубоко ранить друг друга.
Опять Ивлин уставилась на его руки. Не настолько он павлин, чтобы ему пришло в голову перерезать себе вены. Его страдание куда более едкое, подспудное.
– Мне так… так… жаль, – сказала Ивлин. – В какой она больнице… или…
Даусон сказал ей название. Которое она, конечно, забудет. Уже забыла.
Ну был бы тут Хэролд. При крутых поворотах от Хэролда толку чуть, но все-таки он придает ей силы действовать с большим блеском.
Что до Клема Даусона, горе ли его, угрызения ли совести, что там он ни испытывал, докучливой навязчивостью становятся несносны. Веки у него воспаленно-красные, будто накрашены.
Помочь ему было нечем, и Ивлин пошла прочь. Она ступала так бесшумно, словно улица застлана ковром, словно все двери заперты, словно все несчастные, но, к счастью, беспомощные пациенты сидят за этими дверьми связанные и ждут новых кар за свои грехи.
Придя домой, она выпалила:
– Я встретила Даусона. У Несты какой-то нервный срыв. Она в этой… он назвал мне где, но я забыла.
Она тараторила, комкая слова, не для того, чтобы Хэролд ничего не понял, но чтобы поскорей с этим покончить.
Хэролд, всегда склонный изумляться, сейчас, похоже, ничуть не изумился.
– Разве, по-твоему, это не странно? – спросила Ивлин, не в силах дольше терпеть.
– Нет, – медленно ответил он. – По-моему, не странно.
– Пожалуй, ты прав, – сказала Ивлин. – Нынче столько народу страдает нервным расстройством. Мы живем как под дамокловым мечом… вечно угроза войны… и спешка… и никакой прислуги.
Хэролд сидел, пощипывая кожу на руках.
– У Даусона у самого было нервное расстройство, когда в Египте его уволили со службы, – сказала Ивлин.
