– Господи, – захлебываясь, тяжко выдохнул Даусон, – как-нибудь, когда мы встретимся… при других обстоятельствах… мне надо будет… я попытаюсь рассказать тебе, Хэролд, все, что пережил. – Он говорил с закрытыми глазами. – С нами вот что случилось. Со мной и с этой женщиной. Мы оба жили в одном и том же измерении. Это нас потрясло – вдруг увидели, есть человек, способный читать твои мысли.
Хэролд Фезэкерли и не глядя знал, что из-под красных век под рыжими, в налете морской соли бровями текут слезы.
– Это положило конец тому, что вообще не должно было случиться.
Вскоре они вошли в спокойные воды, под полосатый шатер света. Пассажиры поднимались по мягко покачивающимся дощатым сходням. Откуда-то доносилась прилипчивая мелодия духового оркестра.
Они по привычке обменялись рукопожатием. Один сошел с парома и отправился на автобус, а там и домой – к своему словно бы дому, другой возвращался тем же паромом, никаких других намерений у него как будто не было.
Поначалу Хэролд не упомянул о встрече с Даусоном на пароме, а потом не упоминать было уже просто: ведь это касалось только его.
– Хорошо прошелся? – спросила Ивлин, когда он вернулся, и откусила только что вдетую в иголку шелковую нитку.
В юности она считалась мастерицей вышивать, но вскоре забросила это занятие, опасаясь, как бы люди не усомнились в ее утонченности. И лишь недавно, «под старость», как говорила она с усмешкой, она наполовину иронически, наполовину от тоски по прошлому принялась за какое-то сложное вышивание, чтобы занять себя, когда супруг пренебрегал ее обществом.
Застав жену за вышиванием, Хэролд почувствовал себя виноватым. Весь этот вечер взгляд его был устремлен не столько в книгу, которую он пытался читать, сколько на женину иголку. Он рад был бы поговорить с Ивлин, да не мог. Хорошо, хоть до зимы недалеко и они уедут в Кэрнс.
На следующий вечер он купил ей букет роз.
– Дорогой ты мой, как мило с твоей стороны! – вырвалось у Ивлин, от неожиданности она и не заметила, до чего помяты завернутые в бумагу бутоны.
Увидев, какой неудачный букет он выбрал, Хэролд почувствовал себя еще виноватей, да притом понял, что опять его надули.
Он принес ей и вечернюю газету.
– Не знаю, зачем мы зря тратим деньги, – всегда говорила Ивлин Фезэкерли.
Но вечерние газеты читала. Ей нравилось читать гороскопы, «просто для развлеченья», и она с удовольствием – нет, сказать «с удовольствием» не годится, в этом было бы что-то нездоровое, – она читала или, по крайней мере, проглядывала сообщения об убийствах: ее стали занимать «выверты человеческой натуры».
– Есть сегодня интересные убийства? – спросил Хэролд как о чем-то само собой разумеющемся.
– Нету, – ответила Ивлин и тоном, каким обычно изрекала что-нибудь забавное во время их плаваний, продолжала – Убийцам изменила выдумка.
И тут газета зашелестела у нее в руках.
– Хэролд, – сказала она. – Клем… Клем Даусон умер.
Хэролда Фезэкерли оглушило.
– Что? – тупо спросил он. – Как… Клем?!
– Несчастный случай… похоже. – Ивлин держала газету как можно дальше от себя. – Вот ужас!
Она решительно делала вид, будто речь идет о ком-то постороннем и Хэролду следует быть ей за это признательным.
Но ее приглушенный голос ничего для Хэролда не смягчил.
– Мгновенно! Как милостиво! – сказала Ивлин.
Непостижима эта, присущая иным женщинам, сила или повелевающая ими условность, что способна и весть о конце света обратить в банальность.
– По-видимому, – продолжала Ивлин, – водитель затормозил и по крайней мере два пешехода пытались остеречь беднягу… Клема, который, казалось, ничего не понял. По-видимому, – цеплялась она за недавно прочитанное слово, – он все шел, споткнулся, так говорят, и упал под автобус.
Она выронила газету, беспорядочно рассыпались листы.
– Раздавлен!
– Так и написано «раздавлен»? – спросил Хэролд.
Потому что хотелось представить себе крупную огненную голову Клема все еще сияющей, ослепляющей откровением, а не расплющенной, будто упавшая на гудрон дыня.
– Нет, – сказала Ивлин. – Не совсем так.
Стены квартиры угрожающе надвигались на них.
– Боже мой, бедняга! Что ж нам делать? – вскинулась Ивлин.
Она вытирала руки маленьким полотенцем для гостей, которое так изящно вышивала.
– Какие-нибудь родные у него есть?
– Не знаю.
Ивлин была безутешна: ну кто сообщит о случившемся Несте в обитель, куда привела ее извечная неприкаянность.
– А ты знал, что Клем еще и Перротет?
Был час, когда ночь начинала звучать незнакомыми голосами.
Хэролд?
Хэролд не знал, неизвестно было им также и как распорядятся имуществом Клема.
Оставалось неизвестно, пока Ивлин не получила письмецо все от той самой Перри:
