всего, пожалуй, работать в потернах — в смотровых галереях в теле плотины.
Темно, водичка сочится за шиворот. Воздух и тот цементом пропах, ни с
каким другим не спутаешь. А тебе нужно трубы варить. В полном
одиночестве. Всю смену. А если насосы ставить, так и вовсе от зари до зари,
пока они не начнут откачивать воду.
А на шатре свои прелести. Он целым должен быть, шатер, чтоб свежий
бетон от мороза, от жары уберечь. А его ветром срывает, ущелье-то плотиной
перегорожено; а шатер над плотиной как парус. Начнет бригада брезент
растягивать, кажется, так с этим брезентом и сдует всех куда-нибудь в
нижний бьеф.
А хуже всего не водичка за шиворот с цементом пополам, не ветер
декабрьский на кровле шатра, не камешек, щелкнувший по плите в метре над
головой, хуже всего оказывается, человеку тогда, когда ничего этого нет. Ни-
когда не думал, что будет так скучать по створу, по свистящему гуду
компрессоров, по звонкому постаныванию крановых тросов, по мимолетным
взглядам и приветам товарищей. Никогда не замечал, какими глазами
смотрят старики, больные, инвалиды на тех, кто спешит на работу,
вскакивает на ходу в автобус, бежит вверх по лестнице с букетом цветов.
Теперь заметил. Понял. Трудная участь — сидеть дома. Трудней не бывает...
207
НЕ ПЕРЕВЕЛИСЬ ЕЩЕ БОГАТЫРИ..
Толя достал рюкзак, вышел на балкон, осторожно встряхнул давно уж не
бывавшую в употреблении вещь. Под майкой поскрипывал корсет, тугая
шнуровка придавала необходимую уверенность. Черт, об этом корсете уже
все знают. И всех это почему-то ужасно веселит. Балинский в корсете?! А
ему все равно, он бы и кринолин нацепил, лишь бы это помогло вернуться в
горы.
Вышел из дому, потихонечку выбрался из поселка. Сияло солнце.
Зеленели горы. И все было прекрасно, как и должно быть прекрасно в горах
ранней весной. Оглянулся — вокруг никого не было. Не сгибая спины,
присел, нашарил два булыжника поувесистей, положил в рюкзак. Потом
пошел. Надо с булыжниками ходить. Под нагрузкой. Только тогда толк есть
и от ходьбы, и от жизни. А уж кто такой груз себе на горб взвалит, дело
вкуса, от каждого по способностям. А может, не так, может, от каждого по
потребностям? Вот ему, например, очень потребна Победа. Смешно,
конечно, говорить об этом, имея в наличии весьма сомнительных качеств
двенадцатый позвонок, но что делать, если предметом первой жизненной
необходимости стала именно Победа и именно теперь; как не взвалить ее на
плечи?
Вот Бушман. Легка разве упряжка главного технолога стройки? Ан нет,
в диссертацию впрягся, статьи пишет. Никак не может смириться с тем, что
их кара-кульский опыт освоения склонов так кара-кульским опытом и оста-
нется, умрет, забудется, и тем, кто примется строить новые станции в новых
горах, придется придумывать велосипед заново.
Плохо ли жилось Леше Каренкину? Всю жизнь был рабочим, именитым
бригадиром, героем очерков и интервью, получал дай бог каждому... Взвалил
на плечи должность мастера, съехал на оклад в 162 рубля, канул в без-
вестность; теперь только и спрашивают, куда Каренкин делся, что это о нем
ничего не слышно? А он никуда не делся, там же, на створе, разве что
208
трудней стало, сложней.
Экскаваторщику Ткаличеву Александру Агеичу положено уходить на
пенсию. Не уходит. Положено отработать смену, сдать машину напарнику и
отправляться домой — машину сдает, но домой не спешит, потому что из
всяческого железного лома, из арматуры, из подобранных по стройке труб,
анкеров, обрезков железа делает для кара-кульских ребятишек карусель, и не
может ее не делать. Ему за Кара-Куль обидно. За малышню. Почему город-
ские могут кататься на карусели, а кара-кульские нет? Что у него, руки
отсохнут карусель сделать? Не отсохнут. Взвалил Агеич камешек на плечи.
Понес.
Теперь все знают о «послойке», о токтогульском методе укладки бетона
в плотину. Но ведь не было такого метода, не предусматривалось. Как это
так, без блоков, слоями, укладывая их с помощью специально сконструи-
рованных электробульдозеров? Не рисковал ли главный инженер Леонид
Азарьевич Толкачев, пробивая эту идею, связывая с нею судьбу всей
стройки, труд сотен и тысяч людей? Взвалил на себя камешек. Увлек других.
И сегодня электробульдозеристы Сеяра Феттаева трамбуют бетон там, где
каждый метр высоты давался лишь ценой предельного напряжения сил даже
ему, Балинскому.
Толя присел, опять таким же образом, не сгибаясь, добавил в рюкзак
еще один булыжник. Ну вот, теперь, кажется, в самый раз. Миновал
гравзавод, карьеры; сытый рык дизелей стал постепенно стихать. Он не
старался слишком усердствовать в первые дни. Но не хотел и того, чтобы
кто-то видел его за этим занятием. Пришлось для прогулок выбрать место
поглуше, и Первомай провел в ущелье Каинды, на Березовой поляне. Тут еще
