Весь воскресный день Ваня трудился над очерком. Подробно описал жизнь Кускова, его жену и детей, Городской двор и даже свой дом, окруженный густой зарослью шиповника, сирени, жасмина. Он писал о труде ассенизаторов, изнурительном и тяжелом, о труде, к которому люди относятся брезгливо, но без которого они не могут обойтись, и о том, что в этом труде отпадет необходимость, как только люди возьмутся за благоустройство жизни. Уже теперь быт ассенизаторов начинает улучшаться: все они вступили в профсоюз коммунальных работников, дружно выходят на субботники, и вот на территории двора уже разбили молодой парк, расчистили и посыпали речным песком дорожки, построили новую баню.
Спустя несколько дней в газете «Чарусский пролетарий» очерк был напечатан под названием «Городской двор».
Марьяжный пришел к Аксеновым, обнял Ваню.
— Молодец, уважил народ, — сказал он, очень довольный. — Весь наш коллектив благодарит тебя за внимание. Я как-нибудь расскажу тебе про свою жизнь. Может быть, мой рассказ сгодится тебе для писаний. Я ведь цыган — сын гонимого и презираемого до революции племени. Моего батька на моих глазах кулаки живьем закопали в землю, обвинили его в краже коня.
На другой день, вернувшись из депо, Ваня увидел на столе письмо, на конверте аккуратным почерком был выведен адрес:
«Чаруса. Золотой шлях, Золотой переулок, ассенизационный обоз, писателю Ивану Аксенову».
Ваня сразу почувствовал насмешку, вскрыл конверт. На надушенном листке бумаги с золотым обрезом была написана только одна фраза:
«С отвращением прочитала ваше сочинение и вынуждена сознаться — от него дурно пахнет! Нина Калганова».
Он тут же сел к столу, собираясь написать язвительный ответ, но, набросав несколько фраз, разорвал бумагу — вряд ли нужно спорить с девчонкой.
С болезненным чувством присматривался Назар Гаврилович к ребенку Христи, тайком от посторонних глаз изучал его неуверенные движения, улыбки, взгляды. И вскоре решил твердо: Максим Рябов никакого отношения к ребенку не имеет.
Мальчика крестили в купели куприевской церкви, и отец Пафнутий, желая потрафить Ильку, нарек младенца его же именем — Ильей.
Разглядывая форму головы мальчика, его маленькие, но красиво вырезанные уши, нос, рот, Назар Гаврилович сравнивал их с крупными чертами лица Рябова — и ничего похожего не находил. Да и Рябов после того, как Христя родила, охладел к ней, избегал с нею встреч, перестал сманивать в коммуну.
Видимо, вгорячах раздраженная женщина оговорила безвинного человека, наклепала на него.
Когда мальчику исполнился год, в нем уже безошибочно можно было заметить сходство со старым Федорцом. Особенно схожи были круглые желтые глаза. Это сходство окончательно убедило Назара Гавриловича, что ребенок — от него, и он стал проявлять к маленькому существу несвойственную заботу и нежность; ничего этого не было, когда рождались первые дети. Он часто пощелкивал пальцами перед личиком ребенка, чтобы тот улыбнулся ему.
Однажды, купая своего орущего первенца в деревянном корыте, промывая ему холодной водой глаза, в которые попало мыло, Христя как бы ненароком крикнула:
— Весь в бабушку — мою мать, у нее такие же кошачьи очи!
Назар Гаврилович, сидя за столом над Библией, вздрогнул, будто хлестнули его крапивой, снял очки, сунул их в потертый футляр. Давным-давно не видел он свахи, чурался ее и, как ни напрягал память, не мог припомнить, какие у нее глаза. Поразмыслив, решил обязательно проведать зимой невесткину мать.
«Возьму Христю, мальчишечку, запрягем в сани коней и махнем. Благо ехать недалеко, каких-нибудь семьдесят верст», — решил старик; он не отдавал себе отчета в том, что решение это продиктовано желанием хоть на время остаться с невесткой наедине.
Старик все больше и больше привязывался к маленькому Илюшке, часто сажал его к себе на плечи и, изображая коня, возил его по хате, наслаждаясь заливистым смехом ребенка. Как-то, будучи в Чарусе, купил у Обмылка маленькую губную гармошку, видимо оставшуюся после германцев, и до слез обрадовался, когда малыш, надувая щечки, научился извлекать из нее звуки.
Илюше исполнилось полтора года, когда он отчетливо произнес первое слово, назвал Назара Гавриловича «па-па!».
Илько нахмурился, взял мальчика к себе на руки, но тот убежал от него к старику.
— Дурачок. Не он, а я тебе папа, — назидательно сказал обиженный Илько.
На троицу, когда в доме запахло свежей травой, случилось Ильку по делам отлучиться в Чарусу и задержаться там на несколько дней.
Под вечер, когда жена доила корову, а Одарка ушла к соседке, Назар Гаврилович подошел к Христе, рвавшей в огороде метелки укропа, спросил в упор:
— Не томи душу, скажи прямо — мой или не мой? — и скосил круглые глаза на ребенка, в одной сорочке важно расхаживающего среди грядок.
Счастливо улыбнувшись, невестка с такой же прямотой, задорно глядя снизу вверх на свекра, ответила:
