— Ваш, тато… И нечего вам зря сумлеваться.
— Я и не сумлеваюсь… Вижу, моя кровь во всем сказывается, беспокойный, по ночам заходится криком, никому спать не дает, — обрадованно заговорил старик. И заметил, что голос и взгляд невестки потеплели.
Он взял мальчишку на руки и, целуя его в тонкую шею, щекоча бородой тельце, унес в хату, дал ему кусок сахару.
Мальчик увидел муху, произнес:
— Пцела. — Затем сказал: — Га, га, — и заливисто засмеялся.
Не сговариваясь с нею, Назар Гаврилович в полночь прокрался к невестке, спавшей с малолетним сыном, на сеновале. И после годичного перерыва старое, запретное закрутилось снова.
Как и прежде, жена узнала о возобновлении мужниной связи. Не утерпела и обо всем доложила Ильку.
Улучив момент, когда в хате они с Назаром Гавриловичем остались одни, Илько, весь потемнев от гнева и не подымая глаз, сказал:
— Пора бы вам, тато, перестать волочиться за моей Христей. Ведь вы стар и насыщен жизнью. Хватит вам одного байстрюка, не поймешь, кто он вам — сын или внук?
«Вот оно, опять начинается», — тоскливо подумал Назар Гаврилович, припоминая уже ставшие забываться частые попреки и ссоры в семье. Он взял конец бороды в рот, пожевал ее.
— А я и не волочусь, брехня все это, наговор. Ты бы поменьше мачеху слухал. Она нашепчет тебе такого, что и до смерти не разберешься.
— Так вот, батько, если застукаю вас с Христей, вилами-тройчаткой пырну. Обоих пропорю наскрозь, — пригрозил Илько. — Не забывайте, я у Махна служил, мне убить человека ничего не стоит.
Назар Гаврилович вскипел, загорелое до черноты лицо его налилось кровью.
— Богоданного родителя вилами проткнешь? Да ты что, сдурел, сукин сын? Да как ты осмеливаешься балакать со мной на таком взводе? Не будь меня на свете, и тебя не было бы, дурака.
— Мое дело упредить, а там на себя пеняйте, — бормотнул Илько и, болезненно сутулясь, поковылял из хаты. По дороге попалась ему кошка, он отшвырнул ее сапогом в угол; взлетев в воздух и даже не успев мяукнуть, кошка шлепнулась в лохань с помоями.
— Дурак скаженный! — крикнул Назар Гаврилович сыну вслед. А сам обрадовался неприятному разговору, в первый раз почувствовав в сыне признаки своего характера, который, он знал это, еще пригодится Ильку.
Дня три в доме все было спокойно и тихо. Назар Гаврилович присмирел, спать уходил в прохладные сенцы. На четвертый день, в субботу, поужинав, Илько взялся за картуз, кинул с порога:
— Сгоняю верхи к Семипудам, там сегодня собираются хлопцы, в карты гулять.
— Езжай, только не засиживайся до поздних петухов, — разрешила Христя, снимая с шеи снизку мониста. — Да не вздумай там за Наталкой волочиться.
— Тато, дали бы вы мне на разживу червонец, — униженно попросил Илько.
Назар Гаврилович вынул из жилетного кармана сложенную в восемь раз радужную кредитку, обрадованно подал сыну. Он знал: в карты у Семипудов играли до восхода солнца.
Сославшись на головную боль, Назар Гаврилович рано ушел в сенцы, лег в постель. Переворачиваясь с боку на бок, мучительно ждал, пока всех в доме сморит первый сон.
Он слышал, как Одарка с раздражающей медлительностью мыла посуду, затем вынесла помои; как раздевалась и долго молилась перед иконами жена. Управясь по хозяйству, Одарка скрылась в Христиной каморке, долго натиралась там огуречным соком.
Вскоре из полуприкрытой двери донеслось знакомое до тончайших переливов, мерное похрапывание опостылевшей жены. Назар Гаврилович подложил под голову жилистые руки и лежал с раскрытыми глазами, прислушивался к изменившимся, словно кожухом накрытым, звукам своего дома. Ждал полуночи, когда можно будет прокрасться к невестке, по-прежнему кочевавшей на сеновале.
Он уже собирался встать, когда почуял в хате тихие шаги, легкое движение воздуха, потревоженного женским платьем, и увидел Одарку. Она появилась бесшумно. Задержав дыхание, постояла с минуту у изголовья его постели, словно охотничья собака на стойке.
— Тато, вы спите? — шепотом спросила дочка и, не дождавшись ответа, выскользнула на крыльцо, прикрыла за собой дверь.
«К кому же это недотрога моя поскакала?» — беззлобно подумал Федорец.
Выждав еще минут десять, он в одном белье, вдев ноги в сапоги и на всякий случай сунув за голенище сапожный нож, вышел на крыльцо, мокрое от росы.
На дворе было темно хоть глаз выколи. Словно остывающий жар в печи, дотлевали далекие звезды. Старик постоял немного, прислушиваясь к песне, разгоравшейся на противоположном конце хутора, и воровато знакомой дорожкой, протоптанной в шпорыше, прорысил к сеновалу.
Не доходя до сарая, он уловил запах легкого табака. Успокаивая себя, подумал, что это ему чудится. Кто бы стал курить у него во дворе папиросы, да еще дорогие? К Назару Гавриловичу бросился пес, он ласково потрепал его по густой шерсти и пошел к полуоткрытой двери.
Предчувствие близкой опасности задержало его на мгновение. Но тут же его раздутые ноздри уловили дух свежего сена, теплый, раздражающий запах Христиного тела. Наверняка она ждет не дождется его. Сколько ночей они не встречались!
Старик толкнул застонавшую на петлях дверь, решительно шагнул в густую темноту.
