Колька Коробкин вслух прочел аляповатую вывеску: «Бакалейная торговля Светличный и сын». А отец Коробкина, после введения нэпа расширивший свой обувной магазин, не догадался вынести имя сына на вывеску, которую за пару штиблет написал ему знаменитый художник Васильков, чьи картины украшали местный музей.
Как только Кузинча открыл дверь, трогательно прозвонил колокольчик, и в лавку из дома вышла раздобревшая Ванда в желтом капоте.
— Сзис момент! — Она открыла дверь во внутренние покои и крикнула мужу:. — Игнат, принимай гостей, сыновьих друзей! — и провела в соседнюю комнату притихшую компанию. — Конечно, в приятельских отношениях я состою только с одним Лукашкой, знаю его по собачьему заводу. Но про вас про всех тоже премного наслышана. Как-никак вы его дружки школьные, а детская любовь да дружба не забывается никогда. — И она подчеркнула энергичным жестом последнее слово: — Никогда!
Вошедший Обмылок со всеми поздоровался за руку и, не зная, как развлечь гостей, завел граммофон с голубовато-синей трубой, похожей на раскрытый цветок крученого паныча. Комнату наполнил чистый голос певицы Вяльцевой. Ее песня рассказывала о том, как охотник, шутя и играя, подстрелил над озером чайку.
Ваня заметил, с каким болезненным вниманием Нина Калганова вслушивалась в песню: может быть, сравнивала себя с убитой птицей. Мысленно он сравнил Нину и Шурочку. Шурочка рядом с грубоватой, несколько неуклюжей подругой казалась совсем девчонкой.
В чистой просторной комнате пахло невыветриваемым запахом бакалеи: чаем, корицей, ванилью, керосином, подсолнечным маслом, вяленой рыбой. В красном углу висели иконы, а на стенах — купленные на толкучке аляповатые картины, изображающие разных изнеженных красоток и похищение одалисок. Со всех сторон глядели рекламные листы фирмы Жорж Борман с розовыми мальчиками, похожими на наследных принцев.
Воображение Вани поразил портрет покойной жены Обмылка, Игнатихи, искусно сделанный в фотоателье. Под ним, в железной рамке, висел портрет ее убийцы, родного сына Леньки, ласково глядящего на мир светлыми, широко раскрытыми глазами. Какие чувства будили в душе старика изображения этих двух близких ему людей? Видимо, он давно простил Леньку, если каждый день глядит на его портрет.
Черствого, замкнутого в себе, практичного бакалейщика словно подменили. Большой, молодящийся, как старый петух в обществе кур с глазами навыкат, блестящими от хмеля, он мотался по горнице, желая всем угодить и всем мешая.
— Завтра Лука уезжает в Москву, и мой приемный отец с мачехой решили уважить его, пригласили к себе всех вас, его закадычных друзей, — смущенно объявил Кузинча, проводя ладонью по своему невысокому ежику.
К дому прилепилась просторная деревянная веранда, выходившая в цветущий сад. На веранде стоял длинный стол. Ванда ловко застлала его чистой камчатной скатертью и принялась расставлять обеденную посуду, раскладывать ножи и вилки.
Молодежь высыпала в сад, на освещенные солнцем дорожки, посыпанные речным песком; вдоль них уже цвели бледно-лиловые ирисы.
Шурочка подбежала к распустившейся яблоне, сунула лицо в розовую пену цветов. К ней подошел Лука. Девушка услышала его знакомые шаги, повернулась, сказала:
— Григорий Николаевич Марьяжный обещал на собрании засадить всю территорию Городского двора фруктовыми деревьями.
— Вы радуетесь так, будто собираетесь всю жизнь прожить на Городском дворе, — рассмеялся Лука. Он все еще называл Шурочку по-разному: то на «ты», то на «вы».
Нина Калганова стояла на верхней ступеньке лесенки, ведущей с террасы в сад, и, не спуская прищуренных глаз с Луки, слышала все, что он говорил.
— Пойдемте, Шурочка, я покажу вам Жучка. Помните, я рассказывал вам о диком кутенке? Он задыхался в своем ошейнике, и я с трудом разрезал его сапожным ножом.
— Как же не помнить? Я помню каждое ваше слово, Лука.
— Ну вот, это тот самый пес. Его хотели убить, содрать с него шкуру. Я еще тогда привозил его к вам, чтобы Иван Данилович вылечил ему разбитую голову.
Взяв Шурочку за руку, Лука повел ее во двор, по которому важно бродили породистые куры. У собачьей будки грелся на солнцепеке огромный черный волкодав с желтыми бровями. Возле него стояла железная миска; невдалеке от нее, собирая крошки, прыгали проворные воробьи.
— Знакомься, Жучок, это наша Шурочка. — Увидев, что на них из окна ласково глядит Ванда, он крикнул хозяйке: — Тетя Ванда, можно спустить Жучка с цепи? Пускай побалует.
— А он не покусает твоих приятелей? Пес-то ведь злой как черт, намедни меня едва не тяпнул за руку. — Несмотря на свой возраст и бурное прошлое, Ванда сохранила по-детски чистый взгляд.
— Нет, что вы! Он не кидается на хороших людей. Такого другого трудно сыскать.
— Раз ручаешься за него, снимай цепь.
Вскоре Светличный позвал ребят обедать, Ванда разлила по тарелкам мясной борщ с приятным привкусом старого сала, попросила:
— Кушайте на здоровье!
Светличный расщедрился, принес из спальни початую четверть вишневки, вынул из горки граненые фужеры и нацедил каждому гостю сладкой и вязкой, как мед, наливки.
