— Ну, дети мои, за ваше здоровье, — провозгласил он, рассматривая свою чарку на свет, любуясь алым цветом наливки. — От иглы я расторговался. Игла да булавочка, а не пустая лавочка.
Дверь на веранду была открыта, в нее влетела редкой красной окраски стрекоза и, сделав полукруг, села на голову Шурочке. Никто, кроме Луки, не заметил этой стрекозы, а она, отдохнув с минуту на волосах девушки, снова умчалась в сад.
После борща Ванда положила каждому на тарелку по кусочку курицы с поджаренным картофелем, поставила на стол два графина с холодным хлебным квасом.
Зазвонил колокольчик. Обмылок неохотно встал из-за стола и осторожной походкой, словно боясь провалиться сквозь пол, ушел в лавку. Там он долго препирался и спорил с кем-то, а когда вернулся и сел на свое место, то объяснил:
— Галька Шульгина прибегала, богом просит кварту керосина в долг. Я ей говорю: у меня торговое заведение, тут покупать надо, а она все свое да свое. Уговорила-таки, чертова девка, пришлось наточить бутылку.
— На наших дрожжах у всех тесто всходит, — хвастливо добавила Ванда. — Все у нас в долгу. — Она брала от жизни все, что можно было взять в ее положении. В конце концов, теперешняя связь с Обмылком — это было самое лучшее, что она изведала в жизни. Любила ли она мужа? Вряд ли! После всего, что она испытала и видела, любовь для нее уже не имела никакой ценности.
Услышав о Гальке, Кузинча покраснел, уткнул лицо в тарелку, ждал, когда разговор пойдет по другому руслу.
Верхний ряд треугольных стекол на веранде был цветной: красные, синие, зеленые, желтые, как в церковном витраже, стекла играли всеми цветами радуги.
Ваня украдкой наблюдал за отношениями лавочника и его жены. Он знал их историю. Давно, еще до революции, Лука рассказал ему, как Обмылок, войдя в несвойственный ему азарт, выиграл Ванду в карты.
Судя по всему, супруги уважали друг друга, может быть даже любили, во всяком случае, они дополняли один другого. Вспомнилась пословица — склеенная посуда два века живет. Появление Ванды в доме открыло лавочнику Светличному смысл жизни. Теперь он трудился не только для себя, но и для жены и сына. Видимо, Ванда целыми днями была занята, и весь дом, напоминавший пузатый старинный комод, в котором все аккуратно разложено по ящикам, а может быть, и лавка лежали на ней.
— Очень жалко, что Лукашка покидает нас. Мы привыкли к нему за это время, как к родному сыну, — тараторила Ванда, — при нем даже Кузинча становится лучше. Лягут спать, а заснуть не могут: говорят-говорят всю ночь до утра. И о чем они только говорят?
— Лука нашел свою дорогу в жизни, будет командиром, а Кузинча? — вызывающе спросила Нина, раздувая ноздри своего некрасивого носа.
— Ну и что ж Кузинча? Кузинча тоже при деле. Обучается у меня торговельному ремеслу, как подешевле купить, подороже продать. Придет время, примет мое наследство, вот и вся цель его пребывания на нашей грешной земле. Опять же наукам обучается у меня, мальчик он способный, — с гордостью за своего отпрыска ответил Обмылок. Он уже привязался к сыну и полюбил его.
— Советская власть не особенно-то уважает торговцев, — с насмешкой напомнила Нина.
— Кабы не уважала, то не объявляла бы новую экономическую политику. Да нонешняя власть и сама держит кооперативы. Небось и ей потребны продавцы, — неприязненно проговорил Светличный. Насмешливый тон девушки раздражал его. По своей неопытности Нина еще не понимала, что слово — тоже действие, что словом можно оскорбить и даже сразить наповал, как пулей.
— А вы что же, дядя Игнат, по-прежнему кредитуете рабочих с собачьего завода? — поинтересовался Лука.
— Можно сказать, раньше вся торговля на кредите держалась, как дом на фундаменте, — ответил Обмылок, вытащил из кармана грецкий орех и гирей, стоявшей на подоконнике, расколол его. — Ну а теперь иначе: кого кредитуем, кого нет. За твоим папашей в старых книгах моих тоже должок записан.
— Это какой же должок? — весь вспыхнув, спросил Лука.
— Возможно и проверить. — Светличный снова встал из-за стола, достал из сундука несколько старых тетрадок и, слюнявя пальцы, перелистал их. — Вот она, милая, стоит против фамилии Иванова одна палочка, рукой моей покойной супружницы выведена, царство ей небесное. А означает эта палочка одну бутылку самогона, выданную в долг.
— Отец мой не пьет! — возмутился Лука и тут же отчетливо вспомнил, как однажды, расстроившись, выпросил у Игнатихи эту бутылку, сам ее выпил и едва не протянул ноги.
— Ну, этот ничтожный долг с такого заслуженного революционера, как механик, можно бы и списать, — проговорила Ванда, взяла тетрадь из рук мужа, вырвала из нее листок и, скомкав, бросила его под стол. — Как он там поживает с Дашкой, потомства не прибавилось?
— Пока нет, — краснея, ответил Лука.
— Что ж так? Промежду прочим, главная задача брака да и всякой любви — рождение детвы. И теперь, как в ветхозаветные времена, бесплодную жену не уважают ни муж, ни государство. Это вы запамятуйте на будущее, женихи и невесты.
— Дарья Афанасьевна учится, — сказал Лука. — И вам тоже надо бы учиться, тетя Ванда.
