И снова переход, и они вдвоем с Андреем стоят по колени в яркой зеленой траве Долины, ее бы она никогда ни с какой другой не спутала. Лицо Андрея свободно от маски, но неравномерно покрыто белой пылью, как гротескная пародия на грим актеров театра Но. Он выглядит очень грустным и потерянным, и говорит ей что-то, но она не может его услышать, и просит говорить громче, а он все открывает и открывает беззвучно рот.
И что-то большое, бесконечное и черное окружало их обоих, но угрожало, почему-то, не ей, а именно ему, она просто знала это, не понимая, откуда пришло это знание.. Эта чернота хотела поглотить его, сделать своей частью, растворить в себе. Она выглядела живой и дышащей, клубящейся подобно дымовой завесе, вытягивавшей в их сторону свои жадные щупальца.
Ей очень хотелось защитить Андрея, но она не знала, как может помочь, и пыталась объяснить ему это. Пыталась сказать, что он должен увидеть эту тьму сам, и помочь себе тоже обязан сам, но он не слышал ее слов. Или это у нее пропал голос? Ирина попыталась громко крикнуть, но звук не покинул рта, растворившись в тишине и тьме. Она сгущалась, сжимала их в тиски, становилась все больше, а они уменьшались, опускаясь все ниже и ниже, врастая в землю под их ногами. Трава становилась все выше, пока ее безмерно разросшиеся стебли не накрыли их обоих с головой, и она не потеряла Андрея из вида.
Ирину объял страх, она метнулась вперед, но ноги ее слишком крепко держала земля, и она упала. Сон начал отступать, растворяясь в белой вспышке пробуждения. Ресницы ее задрожали, опущенная к полу рука резко дернулась, и чувствительно ткнулась кончиками пальцев в паркет, клацнув по нему ногтями. От этого звука и от удара Ирина резко открыла глаза, принявшись яростно тереть их кулаками, отчаянно при этом зевая. Сон исчез за долю секунды, оставив после себя ощущение незаконченности, точно она ушла с середины важного рассказа.
Что-то снилось ей, и она никак не могла вспомнить, что именно. Какие-то неясные образы еще сидели в памяти, но очень быстро выветривались, оставляя после себя лишь послевкусие чувства бессилия и тревоги. Ирина села и потянулась, разминая затекшие мышцы. Она еще пыталась зацепиться за отрывки сна, ни содержание, ни смысл которых не в силах была восстановить, но все оказалось тщетно. Он уходил дальше и дальше, на самые задворки подсознания, откуда и вторгся в ее дрему.
Ирина чувствовала себя странно, впрочем, как и всегда после дневного сна. В ее случае, он был палкой о двух концах, расслабляя и выматывая одновременно, одолевая такими вот как это кисельными сновидениями, через которые приходилось пробираться к бодрствованию, как через болото. После подобной сиесты обычно еще пару часов во всем теле ощущалась вялость, а на мысли опускался вязкий туман рассеянности. И дневные сны ей никогда не удавалось запомнить, как бы она ни старалась.
Электронные часы на стене показывали пять вечера, пришла пора вставать, иначе она могла не успеть приготовить ужин к приходу Андрея. Не страшно, конечно, в конце концов, они почти всегда готовили вместе, но сегодня-то она обещала придумать что-нибудь сама, а обещания Ирина привыкла сдерживать. Наручный интерфейс светился значком одного непрочитанного текстового сообщения, которое она открыла по пути к ванной комнате. Оказалось, от Андрея. «Сегодня задержусь, нужно еще раз обсудить повестку на завтра, рано не готовь. Будем закругляться – напишу».
Ирина нахмурилась и, пожевывая губу, набрала ответное «Ок». Подумала еще немного, держа палец над значком отправки, вернулась набрать «Что не так с повесткой?», но передумала, и отправила сообщение как есть. Что они могут такое обсуждать по поводу Совета? Вроде все, что касалось чипирования, оговорено уже сто раз. В любом случае, что касается его, то удачи им в этом нелегком деле.
Конечно, когда дойдет до голосования, Ирина выскажется «за», но что-то ей подсказывало, что предложение не пройдет еще на стадии выборщиков. Андрей с Данилем не дураки, и наверняка понимали это. Поэтому, скорее всего, готовят какое-то менее радикальное предложение, которое пропихнут под шум от массового возмущения потенциальным ограничением неприкосновенности частной жизни. Знали бы поселковые, насколько она уже ограничена, многих хватил бы удар. Но ладно, хватит теорий заговора. Придет вечером и сам все расскажет. Всегда рассказывает, хотя многие, окажись они на ее месте, жалели бы об этой черте характера своего мужа.
