Позже там состоялись также некоторые судебные состязания, и даже такие, которые повлекли для многих смерть или изгнание.
Сенека тогда оказался обвиненным, одно из обвинений состояло в том, что он якобы имел близость с Агриппиной. Этому философу, в самом деле, было недостаточно совершить прелюбодеяние с Юлией, и он не стал мудрее, вернувшись из изгнания, далекий от этого, он вступил в непристойные сношения с Агриппиной, женщиной столь высокого положения и матерью такого сына. И это был не единственный пример, когда его поведение оказывалось прямо противоположным учению его философии.
Ибо в то время, как он разоблачал тиранию – сделался воспитателем тирана; в то время, как яростно поносил приближенных к властителям, сам отнюдь не держался вдали от дворца; и хотя не сказал ни одного доброго слова о льстецах, сам постоянно пресмыкался перед Мессалиной и вольноотпущенниками Клавдия, до такой степени, в самом деле, что в то время послал им с острова, куда был сослан, книгу, содержавшую восхваления им – книгу, которую он впоследствии из стыда запретил.
Хотя он находил вину в богатстве, сам скопил состояние в семьдесят миллионов пятьсот тысяч денариев, и хотя он осуждал причуды других, сам имел пять сотен столов из цитрусового дерева, с ножками из слоновой кости, все совершенно похожие, и он устраивал на них пиры.
Сообщая таким образом о многом, я должен также пролить свет на то, что естественно шло вместе с этим: разврат, которому он предавался в то самое время, когда заключил самый блестящий брак, и удовольствия, какие он получал от мальчиков, пользуясь их весной, образ действий, которому он научил также и Нерона. И все же ранее он придерживался столь суровых нравов, что попросил своего ученика освободить его от того, чтобы целовать его и есть с ним за одним столом. Что касается второй просьбы, то он имел в известной степени оправдание, а именно, что желал посвятить себя своим философским занятиям на досуге, который не прерывался бы пирушками молодого человека. Что же до поцелуя, однако, я не могу понять, почему он начал отвергать его; ибо единственное объяснение, о котором кто-нибудь мог бы подумать, а именно, его нежелание целовать такой род губ, выглядит ложным в свете обстоятельств, касающихся его любимцев.
Из-за этого и из-за его прелюбодеяния против него были высказаны некоторые жалобы; но в рассматриваемое время он не только выпутался, не будучи формально обвиненным, но даже и преуспел в хлопотах за Папланта и Бура. Позже, однако, его дела пошли не так хорошо.
Там был некий Марк Сальвий Отон, который стал настолько близок к Нерону через сходство нрава и сообщничество в преступлениях, что даже не был наказан, сказав тому однажды: «А в самом деле, мог бы ты ожидать увидеть меня Кесарем?». Все, что он получил за это, был ответ: «Я не увижу тебя и консулом». Это ему император отдал Сабину, женщину из патрицианской семьи, разведя ей с мужем, и они пользовались ею вместе.
Сабина, узнав об этом, убедила Нерона избавиться от своей матери, утверждая, что та злоумышляет против него. Он был также подстрекаем Сенекой (или множеством заслуживающих доверия людей, подтверждавших это), то ли из желания замять недовольство против самих себя, то ли из готовности позволить Нерону совершить нечестивое кровопролитие, что неминуемо должно было привести его к уничтожению как богами, так и людьми. Но они уклонились делать это в открытую, но, с другой стороны, не в состоянии были порешить ее тайком с помощью яда, поскольку она принимала крайние меры в отношении любой такой возможности.
Однажды они увидели в театре корабль, который автоматически распадался на части, выпуская нескольких зверей, а затем собирался вновь, чтобы быть готовым к плаванию; и они сразу приказали построить другой точно такой же. К тому времени как корабль был закончен, Агриппина была покорена знаками внимания Нерона, ибо он всячески выказывал ей свою преданность, чтобы убедить ее ничего не подозревать и полагаться на его охрану. Однако, он не решался что-либо делать в Риме, из страха, что преступление станет общеизвестным. Поэтому он удалился в Кампанию в сопровождении своей матери, совершая путешествие на том самом корабле, который был роскошно обставлен, в надежде вызвать у нее желание постоянно пользоваться этим судном.
Когда они достигли Бавл, он давал в течение нескольких дней роскошнейшие пиры, на которых оказывал своей матери всяческие знаки внимания. Если она отсутствовала, он притворялся, что ему ее крайне недостает, а если она присутствовала, расточал нежности. Он выполнял ее просьбы, чего бы она ни пожелала, и преподнес ей многие подарки без ее просьб. Когда дела достигли такой степени, он обнял ее в конце пира около полуночи и, прижав к груди, воскликнул: «Я умоляю тебя, мама, позаботься о себе, подумай о своем здоровье. Тобой я живу и благодаря тебе я правлю».
