Тем не менее, Домитий, отец Нерона, ясно предвидел огромную испорченность и распущенность своего сына в будущем, и не вследствие какого-нибудь предсказания, но знания своего и Агриппины нрава, ибо он заявил: «Невозможно никакому хорошему человеку родиться от меня и этой женщины».
Когда прошло время, находка змеиной кожи вокруг шеи Нерона, когда он все еще был ребенком, побудила прорицателей объявить, что он должен будет получить великую власть от некоего старца, ибо полагают, что змеи избавляются от старости, сбрасывая свою старую кожу.
Ему было семнадцать лет, когда он начал править. Сначала он вошел в лагерь, а затем, после того как зачитал воинам речь, написанную для него Сенекой, пообещал все, что ранее дал им Клавдий. Перед сенатом он также зачитал подобную речь – она тоже была написана Сенекой – и как следствие было постановлено, чтобы его обращение было отчеканено на серебряной доске и зачитывалось всякий раз, когда новые консулы вступали бы в свою должность. Со стороны сената это было своего рода договором, который должен был бы обязать государя править справедливо.
Сначала Агриппина управляла за него всеми делами державы; и она постоянно появлялась вместе со своим сыном, нередко склоняясь с одних и тех же носилок, хотя чаще ее несли, а он шел возле нее. Она также принимала разные посольства и посылала письма народам, правителям и царям.
Паллант из-за своей близости к Агриппине стал совершенно наглым и вызывающим.
Когда так продолжалось уже немалое время, возникло недовольство Сенеки и Бурра, которые были одновременно самыми благоразумными и самыми влиятельными людьми при дворе Нерона (первый был его наставником, а второй – префектом преторианской стражи), и они воспользовались следующей возможностью, чтобы прекратить это.
Прибыло посольство от армян, и Агриппина пожелала взойти на возвышение, с которого Нерон говорил с ними. Эти двое, завидев ее приближение, убедили юношу спуститься и встретить мать до того, как она могла бы появиться там, как будто чтобы по-особому поприветствовать ее. Затем, повернув дело так, они не поднялись вновь на возвышение, но извинились, таким образом, чтобы слабость державы не стала заметной иноземцам; и в дальнейшем они постарались, чтобы никакие государственные дела не вершились больше ее руками.
Когда они достигли этого, они полностью взяли правление в свои руки и управляли делами действительно наилучшим и справедливейшим образом, насколько могли, с теми последствиями, что завоевали одобрение всякого, подобного им.
Что до Нерона, он не вмешивался в дела ни в каких случаях и был рад жить в праздности; в самом деле, это было потому, что ранее он уступал верховенство своей матери, а в то время совершенно удовлетворялся тем, чтобы предаваться удовольствиям, в то время как правление продолжалось так же, как и раньше. Двое его советников, затем, после того как пришли к общему пониманию, произвели многие изменения в существовавших правилах, некоторые отменили вовсе, и ввели многие новые законы, одновременно позволяя Нерону развлекаться, в надежде, что пока он удовлетворяет свои желания без сколько-нибудь большого ущерба для общественных выгод, но они не отдавали себе отчет в том, что юная и своенравная душа, взращенная во вседозволенности и безграничной власти, столь далекая от того, чтобы насытиться потворством своим страстям, все более и более губится этими самыми средствами.
Во всех случаях, в которых Нерон вначале был сравнительно умеренным, в пирушках, которые давал, в кутежах, которые устраивал, в своих попойках и любовных утехах, позже, так как никто не порицал его за такой образ действий, и общественные дела шли для него ничуть не хуже, он поверил, что такое поведение и в самом деле не было плохим, и что он может зайти в нем еще дальше. Как следствие, он начал потворствовать каждой из этих склонностей все более явным и опрометчивым образом. И в случае, когда его опекуны когда-либо что-нибудь и говорили ему в качестве совета, или его мать в качестве наставления, он казался смущенным в их присутствии и обещал исправиться, но как только они уходили, он вновь становился рабом собственных прихотей и уступал тем, кто вел его в другом направлении, быстро увлекая вниз.
В дальнейшем он пришел к тому, чтобы презирать добрые советы, так как постоянно слышал от своих приятелей: «И ты подчиняешься им? Ты что, боишься их? Ты не знаешь, что ты Кесарь, и что у тебя власть над ними скорее, чем у них над тобой?» – и он решил не признавать, что его мать имела превосходство над ним, и не подчиняться Сенеке и Бурру как более мудрым.
