– Меня бы это не удивило, – сказал Андреас, покачав головой, и в такт с ней заколыхались его седые кудри. – Я имею в виду, что ее бьют. Ты же знаешь, какая у них культура. Сколько ей? Тридцать? Кафа должна была выйти замуж еще лет десять назад. Наверняка какой-нибудь ее двоюродный брат расстраивается, что она ходит в узких джинсах и предлагает себя. Семья теряет лицо, когда она живет не по их правилам.
Фредрик глубоко вдохнул носом. Надо было предусмотреть, что дебаты о мигрантах Андреас не считает нейтральной темой.
– Несколько предосудительно, тебе не кажется?
Теперь уже фыркнул Андреас.
– Не будь таким чертовски наивным, Фредрик. Я говорю только то, что есть.
Возвышенность Холменколлена. Когда-то бывшая цитадель сливок общества, с видом из ложи на затерянную внизу столицу. Красивую панораму у них никто не отнимал, но крыши Осло больше не значились в списке любимчиков у богачей и властителей города. И они потянулись вниз на своих «Теслах», к гаражам под квартирами класса люкс в районах Тьювхолмен и Серенга. Снежный порошок, который они бесплатно получали тут, наверху, заменился порошком, за который они охотно дорого платили на праздниках с шампанским, вернисажах и вечерах в клубах там, внизу.
На самом деле, это вполне понятно. Потому что чем еще заниматься тут на холме, кроме как бродить по улицам между деревянными виллами и глазеть на гуляющих средних лет и гувернанток, мечущихся между сопливыми детьми и чихуахуа.
Андреас припарковался на гравийной дорожке перед деревянным домом цвета охры со сдаваемой в аренду маленькой квартирой на нижнем этаже.
Оказалось, что Ингеборг Бальтерцен живет здесь с того самого момента, как она приехала одним дождливым летом в семидесятых в Осло из прекрасной южной части Норвегии. Она держала небольшую танцевальную школу внизу, в городе, «под облаками», как выразилась, и прекрасно помнила и адвоката по коммерческому праву фру Эву Борх и ее сына. Эва Борх владела этой виллой до самой смерти. Она отошла в мир иной на той же неделе, когда Селин Дион выиграла «Гран При Мелодия», в чем Бальтерцен была абсолютно уверена.
Ее рукопожатие оказалось таким же холодным, как и гостиная, куда она провела следователей. Поданный ею чай, напротив, был огнедышащим.
– Я не могу сказать ничего плохого о Борх. Скромная и работящая женщина. То, что она воспитала такого сына, не укладывается у меня в голове.
У нее был скрипучий голос, который, по мнению Фредрика, как нельзя лучше подходил этой тощей женщине.
– А как насчет герра Борха? – спросил Андреас.
Он устроился рядом с Кафой на тканевом диване, который был единственным сидячим местом в гостиной. Журнального столика рядом не было, на полу только плетеный коврик для медитаций. Стену перед ними украшали плакаты с женщинами и мужчинами в танцевальных трико. Фредрик принялся рассматривать серебряные и золотые статуэтки, в большом количестве расставленные на каминной полке. Большинство из них в форме женского тела, и многие носили имя Ингеборг Бальтерцен.
– Знаете, я пробовала себя в Национальном балете. Когда только приехала в столицу. Да… Давно это было. Спина… – Она стала гладить себя по спине, и ворсинки на длинном синем кашемировом кардигане, в который Ингеборг была одета, наэлектризовались и вздыбились… – не дала.
Распущенные седые волосы бывшей танцовщицы доставали до поясницы. Должно быть, когда-то она была необыкновенно красивой женщиной, подметил Фредрик. Ингеборг Бальтерцен повернулась к Андреасу.
– Насколько мне известно, никакого герра Борха не было.
Андреас инстинктивно выпрямился под проницательным взглядом хозяйки.
– В каком смысле?
– Ни о каком мужчине никогда не было речи. Он был… – она сделала формальный голос, словно читала свидетельство о рождении. – … отец: неизвестен.
«Кому неизвестен?» – удивленно подумал Фредрик.
Кафа звякнула чайной чашкой.
– Что насчет сына? – спросила она.
– Вы знаете, как его называла фру Борх? Когда он был непослушным? – Бальтерцен понизила голос, – Каин. – и прикрыла рот рукой. – Это же как-то… не очень красиво.
Да. Можно и так сказать. Называть своего сына именем старшего из детей Адама и Евы. Именем братоубийцы.
У Кафы завибрировал телефон. Она посмотрела на него, поставила чашку на пол и дала понять, что ей надо выйти.
– Каин… – сказала она быстро. – А что с Авелем?
– Да, что с Авелем? – отозвалась учительница танцев. – Меня тоже это интересовало.
Кафа исчезла в коридоре.
– Она всегда такая? – спросила Бальтерцен, грациозным движением поднимая с пола чашку Кафы. – Взвинченная?
– Да, – ответил Андреас.
– Нет, – ответил Фредрик.
Эва Борх переехала в Холменколлен в тот год, когда Синдре пошел в третий класс. За пару лет до того, как Бальтерцен сняла у них жилье, как следовало из ее рассказа. Она не знала, где они жили раньше. Мать мальчика нечасто бывала дома, она очень много работала, и Ингеборг стала няней для Синдре.
– Когда позволяла спина, у меня на все хватало времени. Но я смогла выдержать не более полугода. Он был очень непростым ребенком.
