А Раджик стал интересоваться не только мною, но и тем, что я делаю. Он возмущался тем, как выписан Строев и властьимеющий, негодовал по поводу раскрытия интимных сторон жизни Леночки, которую почему-то стал называть своей сестрой. И вообще он сделался очень активен. Ему вдруг стало казаться, что соотечественники чего-то боятся и что в нем самом живет неизвестно откуда пришедший страх. Мы сидели в переполненном кинотеатре, когда он ни с того ни с сего выскочил на сцену и начал раздирать вокруг себя паутину страха. Он заявил, что полжизни прожил в гадкой тревожности и зря, и прокричал, что все боятся сами себя, друг друга, законов, каких-то слов, и что если калужане сейчас же не откажутся от такой жизни и не сходя с мест не выяснят причин этого явления, он будет думать, что, действительно, на свете целая толпа ненужных и лишних людей...
Я сразу же отключился от происходившего в зале, потому что уже осознавал, что мало кто идет своим путем и вспоминал, как в восьмидесятых, ну да, в середине восьмидесятых, не помню, разве, в каком веке, я, тогда молодой совсем, испытал себя вывалившимся из другой эпохи. Было такое ощущение, будто то иду, то еду среди небоскребов и между людей, принадлежащих двору какого-нибудь замшелого Людовика, и все, значит, вокруг меня в рейтузах, с дурацкими буклями, перьями, какие-то манжеты неимоверные, обувь идиотская, и что я тоже в подобное одет, и все жмет, мешает, давит, душит, от манер и всех этих обращений мутит, и должен жить я вот так, в этом одеянии, с такими нравами, среди этих людей до смерти. И деться некуда. Всю тупость понимаешь и остается лишь ждать чудес да счастливых времен. Но у меня хватило ума понять, что их не дождаться, и тогда я взял и... преобразил мир. И теперь все, за исключением некоторых, ходят в замечательных одеждах, ведут себя достойно и устраивают меня полностью...
Я вспоминал, а Радж отговорился, посмотрел кино, и очень возбужденный, несколько разочарованный людьми, шел со мной рядом.
- Ну что ты, Радж, - тормошил я его, - люби жизнь, солнце-то пока светит, сколько от него энергии в нас, а выдохнется, мы новое запалим.
Он отворачивается и молчит.
- Завидуешь, да? - спрашиваю.
- Завидую! - широко открывает он пустой рот. - Я тоже хочу, как он! Все равны, и я тоже талантлив. Почему он всех поедает? Он и вас, Валерий Дмитриевич, съел, а вы корчитесь и замечать этого не хотите.
- Совсем ты извел себя, Радж. Ты забыл, что нужно суметь отказаться от себя и пойти работать на виноградники. Один шаг до линии, но сделав его, лишаешься всего нажитого и себя прежнего. Оттого страшно. Легче тащить в себе дряхлый домишко, чем потеть над созданием храма.
- Все это поповские штучки, - кривится он, - вы вообще, Веефомит, в последнее время на дурачка походить стали!
- Ну и ладно, - говорю, - иди, а я, покуда, тебе историю расскажу, была у меня знакомая москвичка. Иди, иди, а я вот здесь сяду и расскажу.
Он постоял у скамейки, повертел пальцем у виска и, обиженный и обманутый, пошел, вливаясь в калужский пейзажик.
Идет он по залитой весенним солнцем улице и от чувства отрицания наполняется его ум уверенностью и силой. Раджик теперь знает, что сможет, что он тоже велик, что и в нем полно любви и возможностей. Он ускоряет шаг, надламывает веточку, пробует её на вкус, представляя себя работающего, созидающего, переполненного вдохновением и сладостью труда. Теперь уж он не смеется над своей речью перед соотечественниками, над всеми страхами, и его состояние сравнимо разве что с озарениями перед сном; да, и он вкусил великое наслаждение - насыщение от возникновения настоящей мысли, когда мозг начинает работать во всю мощь, разливая энергию вдохновения по всему миру, а из каждой клетки тела собирается дань - сок, подобный запаху от надломленной веточки.
Он знает наверняка, что сейчас придет, сядет и начнет творить историю, создавать то, ради чего страдал и мучался, ради чего надеялся и жил. Его уже ничто не страшит, осталось только творчество, и он уверен в себе, он действительно сделает, и у него уже нет неприязни к отцу, раздражения на Веефомита, он равен, понимает и ценит всех, он видит, как, в сущности, славно устроен мир и что этого не понимают, а он, Радж, поможет открыть, увидеть, преобразить, он готов взять на себя бремя самоотречения, понести непосильный для смертного жребий.
Быстрее! Домой. Сегодня все начнется. Он физически ощущает, как в голове множатся десятки прекрасных идей, как, наконец, ясно и красочно он увидел мир, как его сознание полно и глубоко проникает в природу. Та мычащая жизнь, полудебильное существование, все осталось позади, он ещё ничего не сделал, но знает, что сделает, он верит в свой Шанс.
Он даже испугался: не успеет ухватить идеи, удержать вдохновение. И он побежал.
