Человек заплакал, сморкаясь в платок. Заплакал и Максим.
- Что же теперь?
- Незаменимых нет, ползи - и, может быть, успеешь.
И под завывание толпы Максим ткнулся носом в колею, которая все углублялась и расширялась от усердия сотен тысяч людей, не желающих жить без хоть какой-нибудь цели. Он полз в жирной грязи и уже громко говорил, представляя, как достигнет своего назначения:
- Какое счастье для меня и всех нас идти по таким историческим путям, где раньше не ступала нога человека, бороться за правое дело, под водительством такого организатора побед, каким являетесь вы, наш родной, горячо любимый! "Наш путь станет райским садом!" - считывал Максим слова со стен и верил. - Вслед за вами мы беззаветно следуем на штурм любых препятствий и трудностей. - Максим выплюнул изо рта вонючую жижу. - Корифей науки! - возопил он, и отовсюду полились сладостные стоны, - любое ваше задание почетно! Нет выше чести, чем получить ваше одобрение!
Максим дошел до исступления, а грязь дошла ему до подбородка. Он уже ничего не чувствовал. И он уже не хотел укусить белую аппетитную ногу, маячащую впереди. Он знал, что такая преданность не останется незамеченной и будет вознаграждена сполна.
- Нет в мире слова более авторитетного, чем ваше! Нет в мире человека, равного вам! Вы влияете на ход развития всего земного шара! Эта дорога прекрасна, восхитительна, единственна!
Тут его снова кто-то тронул за плечо и долго тряс. Максим услышал траурную музыку и увидел траурные лица.
- Он вас слушал внимательно, но он умер.
Максим сел в лужу и заплакал: - Куда же теперь? Будет ли ещё колея?
- Будет, сказал человек-распределитель и снял траурную повязку, видишь - поползли. Ползи. Он простит тебе все грехи, потому что он вас любит и живет ради вас.
И Максим пополз по слизи, тыкаясь в ноги впереди ползущих и переползая через умерших и обессилевших.
- Шлем вам, великому кормчему, свой пламенный сердечный привет, постепенно разогревал он себя, чтобы снова почувствовать радость устремленного человека. - В вашем лице приветствуем борца, мыслителя, мудрого учителя всего человечества. С каждым вашим вздохом все яснее открывается перед нами величие подвигов, совершенных и совершаемых вами за создание счастливой и радостной жизни на земле...
Он считывал, вспоминал и говорил. Он был рад, что в нем самом не возникает сомнений, терзаний и мыслей. Он уже знал, что снова будет траур и новые надежды, и поэтому, когда его остановили, он не стал выбираться из колеи, сидел и ждал, когда подойдет вертикальный человек.
- Он благодарен, слушал и умер, - прозвучал скорбный рефрен, - сейчас поползем дальше.
- Мало есть дают, - возмутился Максим, - сил не хватает.
- Ничего, - ответил человек, следящий за ходом движения, скоро получите добавку.
Максим проворчал что-то, посмотрел на солнце, которое было особенно жарким, посмотрел на спины ползущих, встал на четвереньки и пополз, присоединясь к хору восклицаний и обещаниям перемен, добавок и райских кущей. Он уже понял, что грехи ему давно простили, и покуда он будет ползти, все им будут довольны, и у него всегда будет надежда.
А поднявшись на высоту хотя бы птичьего полета, можно было увидеть грязный полигон, на котором по кругу давно уже добровольно ползали счастливые люди. Несколько стоящих фигурок стояли и меняли манекенов, и длинная вереница спин устремлялась к новым корифеям, светочам и лидерам, подталкиваемая ветрами перемен, все глубже и глубже уходя в землю.
А если подняться ещё выше, то вдали, за нетронутым лесом кое-кто сумел бы разглядеть тонкую воздушную линию, исчезавшую за горизонтом. Но рядом с этой линией никого не было.
* * *
Поздним прохладным вечером Кузьма Бенедиктович прогуливался по своей любимой улице, что всегда выводила его к парку над Окой-рекой. Он любил посмотреть на Правобережье, на спокойные долинки и домики пенсионеров, догуливающих свои последние деньки в тиши ухоженных двориков. Луга и овраги Правобережья с высоты левого берега казались игрушечными, а Кузьма Бенедиктович любил игрушки и поэтому часто сюда приходил.
Он шел и ничего не боялся. И был рад, что забыл те времена, когда по этой улице сновали заблудившиеся сыны общества, когда искатели простых, но острых ощущений могли спровоцировать с первым встречным локальный, но могучий по трагедийности конфликт. Все эти безобразные страсти теперь остались за бортом истории. Сегодня было спокойно и лирично. Кузьма Бенедиктович прорабатывал в голове события последних дней. Посматривал на горящие окна и в глубины косматых туч. Последнее время он не мог избавиться от состояния разлуки, прощания, когда смотрел на фрагменты, детали, на уголки и частички. Состояние это было настолько необычным, что спроси Кузьму Бенедиктовича, зачем он так себя ведет, он бы ответил, что он сумасшедший и находится там, куда нормальные люди не проникают.
