Но Кузьма Бенедиктович не стал срывать листок. Он правильно предположил, что сегодня такие листы появятся по всему городу. У него был опыт, и он вспомнил, что знал молодого человека, подверженного желанию спровоцировать некие массы на борьбу с властью. В моменты стихийных сборищ у этого человека проходила ипохондрия и, как на дрожжах, поднималось возбуждение. Подобные натуры не хотели становиться специалистами, им мало было того, что они не крали, не убивали, не прелюбодействовали, чтили родителей и старших, они не уходили с головой в изучение многообразия жизни, их не мучила тайна появления человека, и они не задавались трепетным вопросом: почему паук стал плести сети. Такие натуры желают царств, в которых сами не согласились бы жить. Они могут быть не согласны с устройством, подстрекать, но не могут без этого устройства, служа его "совершенствованию", они не в силах отойти от него в сторону. Бенедиктыч с грустью расставался с этим человеком, потому что и сам короткое время был им.
Бенедиктыч постоял, поковырялся в воспоминаниях, отчего у него всегда падало настроение, посмотрел на небо, решил, что дождя не будет, и хмыкнул, припомнив фразу Веефомита, утверждающего, что сознание Бенедиктыча давно уже вызрело из плоти социального организма.
Муки финала.
Я уже не помню, какой извращенный ум придумал, что роман может быть произведением искусства. И вот Копилин все пристает с вопросом: "Зачем, Валерий Дмитриевич, вы пишете, ведь ещё неизвестно, сколько времени у политиков слова будут расходиться с делом." Он считает, что просто невозможно представить, какое лицемерие может быть впереди. Ну станут, говорит он, люди вполне приличные, улыбки, рукопожатия, высшая демократия, а на самом деле все та же пустота душ при все том же непомерном эгоцентризме. Вон, показал, мол, Бенедиктыч, что ни одна птица секретарь и не подозревала, что готовила почву тем пернатым, что клевали зернышки в тени за её хвостом. А вы, говорит, Веефомит, себя одурачиваете надеждой на то, что ваши молитвы кому-то будут нужны.
Он в самую точку попал, драгоценный мой Копилин. Никому мои молитвы не будут нужны, кроме меня. Уже прошли десятки лет, а я с удовольствием перечитываю свои хроники. Это у Копилина проблемы. За что бы он ни взялся, все оказывается политикой. Вроде и суть хочет задеть, вечные человеческие страсти, а получается о политике, да ещё о мелкой, типа очереди за плодами манго или военной цензуры. А кому через тысячелетия это будет нужно? Самому Копилину через два года эти плоды набьют оскомину.
Вот и я, когда дошел до финала, заканчиваю строками:
Все садитесь за романы, переступите через меня.
Хороши строки! В самый раз для финала. Я Копилину хотел их уступить, он отказался и правильно сделал, потому что у меня ещё лучше есть:
Засим прервусь, ибо то, что происходит в голове, никак не соизмеримо с тем, что можно сотворить на бумаге.
Но меня опять терзает, что заключительный аккорд прозвучал не слишком торжественно и всеобъемно. Издержки воспитания дают о себе знать. Ибо что нам только не прививали! Ладно у меня муки финала, а Леониду Строеву было сложнее. Он делал ставку на человеческое сострадание. И читатели его зауважали. Но увлекшись человеком, он забыл о животных, одно лишь то, что многим живым существам просто так, от природы, даны такие качества, как сострадание, сочувствие, жалость, обязывает человека думать о большем и искать свое более высокое назначение. Если человеку дано увидеть естественные формы, если у него есть слух и руки, то все это, конечно, можно развивать до гипертрофированности, но неужели мы для того и явились, чтобы хорошо слышать, быстро бегать и бесконечно жалеть. Ведь и собакам снятся сны. Леонид Павлович наконец это заметил и понял, что, конечно, сострадание иметь нужно, но это качество, как и многие другие, на поверхности, а есть в человеке ещё нечто такое, что известно немногим, а нужно всем. И очень часто он теперь видит стоящим перед богом самого себя, такого ничтоже-суетящегося, тупого и гадкого, что от такой сцены в штанах у него делается потно, а господь грохочет, глумливо тыча в него своим огромным пальцем: "Ну, что ты слюни распустил! Сделал, зачем я тебя посылал на землю?"
"Говорил я много, - отчитывается Леонид Павлович, - удовольствий испробовал море, на хлеб зарабатывал, детей оставил, книжки сочинял..." Говорит и уже понимает, что именно от него ждал господь. И кается поспешно: "Себя не понял, не успел, умереть все боялся!" И как трахнет его господь по темени своим бессмертным кулачищем безо всякого сострадания, от одной досады, и заорет тут Леонид Павлович новорожденным криком от обиды на свой генетический род.
Вот мы и оплакиваем умерших из-за хотения стабильности повторений, а между тем, стареем, и вместо того, чтобы однажды уйти туда, откуда пришли, наполняем землю своими никому не нужными судьбами. Да и хорошо делаем, раз создаем нетерпимые условия и телеснолюбивые нравы для испытаний новых умов. Поддадутся ли они на соблазнительные приманки?
А вот и ещё неплохая заготовочка для финала:
