Скоро туда же пришел знаменитый Копилин. Они сидели у окна добившиеся всего, чего хотели, реализованные, как плодоносные деревья, и убеждали друг друга, что самоубийства - это все-таки не гражданская война. Копилин признался, что у него стало появляться желание истоптать свою плоть. "Прямо ногами, Валерий Дмитриевич, ногами!" - разгорячился он. "Устаревшие мы с тобой боги", - хохотнул Веефомит. "А вы все ещё верите в свою интуицию?" - спросил Копилин. "У меня кроме неё ничего нет", - умно ответил Веефомит.
Из комнаты вышел Бенедиктыч, и вслед ему прокричали: "Ты и их потеряешь, они тоже могут не выдержать!" "Выдержат!" - крикнул Бенедиктыч.
Он вошел в комнату, встал в дверях и повторил:
- Выдержат, не впервой, да, Лешка?
- Кто это? - спросил Веефомит.
- А разве ты не узнал?
- Они как-то странно одеты, - сказал Копилин и увидел Леночку и философа с Зинаидой. Они шли к дому. У Веефомита закружилась голова, и он спросил:
- Это не сон, Кузьма?
- И это ты, мой бог, спрашиваешь меня?
А в комнате философ уже гудел, приветствуя гостей и Бенедиктыча, и Леночка тоже спрашивала:
- Что это за странники у тебя такие, дядечка?
Зинаида улыбалась, пытаясь понять, с кем имеет дело. Пришла Ксения и сразу все поняла. Она прижалась к Кузьме и шептала:
- Ты достиг невероятного, ты совершенство.
- Нет, - говорит он.
- Это так, Кузьма, я знаю.
- Нет, - упрямится он, - я ещё не бросил курить трубку.
Он оглядывается на окно, и все слышат нарастающий вой.
- Как ты все-таки назвал роман, - спрашивает Веефомита Бенедиктыч, и все улавливают в его голосе игривую, почти злую иронию.
- Что это? - показывает на окно Леночка. Вопль усиливается, вселяя в каждого животный ужас.
- Пойдемте, посмотрим, - говорит Копилин, все смотрят на спокойных гостей Бенедиктыча.
- Они останутся здесь, - распоряжается он, и все уходят.
Один из оставшихся успокаивающе говорит другому:
- Ему видней, и это уже не остановишь.
Они садятся в кресла, взяв с полки книги.
А на улицах безумствуют люди. Много людей. Сидят прямо на дорогах, в машинах с распахнутыми дверцами, на балконах домов и на подоконниках. Люди заняты самопожиранием. Каждый ест самого себя, откусывая лоскутья кожи и куски мяса. И при этом они кричат от боли и катаются по земле, но, видимо, со временем боль притупляется, и тогда они грызут кости, стачивая о них зубы. Люди истекают кровью, и обезображенные трупы устилают землю.
- Ты смотри-ка какой жребий! - говорит Бенедиктыч, - действительно больной мозг.
Он ходит между самопожирателями, с любопытством следя за их действиями.
- Братоубийство не могло не отразиться на генах, - многозначительно произносит философ за спиной Бенедиктыча.
Внезапно совсем рядом из окна вываливаются остатки человеческого тела, философ отскакивает, раздается шлепок, четыре кровавых обрубка шевелятся, пытаясь придать телу вертикальное положение, и Веефомит успевает увидеть в глазах у этого несчастного удовлетворенное чувство исполненного долга.
- Это же спортсмен! - узнает Копилин, и Леночке делается плохо, она падает, и над ней хлопочет мать, и в оцепенении стоит Зинаида.
Очень скоро все привыкают к единому воплю и не воспринимают его звучания. Никто не взывает о помощи, и если бы можно было откусить себе голову, то самоедство протекало бы гораздо быстрее, но человеческая конституция устроена так, что можно отгрызть мясо до уровня плеча и чуть выше колена, а все остальное остается вне досягаемости обезумевшего рта. И почему-то все начинают с чутких и талантливых пальцев, так что потом ничем нельзя помочь съесть себя полностью.
"Ты знаешь, что такое чудесный реализм, - бормочет самому себе Веефомит, - это когда я ловлю ежа и смеюсь над ним вместе со всеми - потому что он создан для моей радости - и потому что смех над ним - это сладостный кусочек моей жизни - никому более не нужная и заплеванная частичка заплеванного бытия".
И заорал Веефомит:
- Что, забыли где находится бог?! Похерили! Не верю вашим мукам! Не верю! Ну-ка, Нектоний, откуси себе палец, на хрена он тебе, если можно обойтись и без руки, зато крови в башке будет вволю, она же у тебя голодает без кислорода! Расхлебывайте, параноики!
Веефомит сказал все, что хотел, он стоял, облегченно вздыхая, ему страшно хотелось увидеть Лувр и осторожно толкнуть босой ногой выползшего на мокрый песок краба - это потому, что приближалась ночь, она всегда высвобождала его от тюремных забот по подавлению суетливых судеб.
- Страна художников, - говорит Бенедиктыч, перешагивая через уродов, она прошла великий путь и сама на себе испытала действие творческого огня. Заполучив божественную энергию, она не смогла совладать с ней, и произошел взрыв, осколки от которого разнеслись по свету. Для тебя говорю.
Но Копилин и так глотал каждое слово. Ему хотелось запомнить не только слова, но и интонацию и паузы. Они возвращались во двор Бенедиктыча, куда наползло несчетное количество изуродованных тел. Они копошились друг на друге, взмахивали обглоданными конечностями, и нижние были давно мертвы, а верхние продолжали кровожадное самоистязание.
Копилина затошнило.
